Хата была еще без дверей и без рам в окнах; свежий ветерок навевал приятную прохладу из садка и заставлял девушек укрываться теплее. Лежа, Маруся еще долго рассказывала любопытным подругам о Киеве и о своей дороге; наконец они обе уснули, и она осталась на воле со своими молодыми мечтами.
Полный месяц светил ей в окно. Вспомнила она Воронеж, его лунные ночи, когда она, скучая от веселья своих подруг и ухаживаний парней, из которых ни один ей не нравился, сидела в своей комнате у окна и смотрела на звездное небо, на далекие леса, на темный пруд, где все отражалось: и черная мельница с длинной плотиной, и старые вербы, и тонкий полумесяц, стоявший на высоком небе, как золотая подкова; — едва долетала до ее слуха долгим эхом песня с самого дальнего конца Воронежа, где-нибудь на Спасщине или Пречистенщине.
Эти воспоминания были неясны, хоть и теплы для сердца. Совсем в ином мире представляла она время, прошедшее с тех пор, как впервые увидела Ивана. От первого его взгляда, который встретила она в церкви, до последнего слова, сказанного им ей перед сном, она отчетливо помнила все подробности их знакомства; и никогда ей не забыть ни блеска воды в то время, когда они пришли отдыхать к мельнице, ни шума колес, под который ей так сладко было слушать влюбленную беседу милого парня.
Теперь мечтала она, как они будут жить в Воронеже, как весело ей будет летней ночью выйти на улицу, где ее Иван, ведя за собой веселую гурьбу парней и девушек, будет играть на бандуре любимые ее песни. Но девушки... тут мысль ее оборвалась, сердце отчего-то заныло; неведомое доселе чувство ревности впервые закралось в ее душу: вот что такое любовь! Вот она стала перебирать поодиночке всех своих подруг, которые могли бы быть опасны для Ивановой любви. "Нет, — решила наконец она, — ни одна из них меня не стоит! У кого из них такие, как у меня, глаза?.. У кого брови чернее, у кого лицо белее моего?.. Он должен быть моим, непременно моим". И она быстро перевернулась на другой бок, и полный месяц осветил ее чудесную голову, небрежно откинутую набок от жары и истомы.
Вдруг слышит она тихий звон музыки вместе с протяжной песней, в которой нетрудно было узнать голос Ивана. Не зная сама отчего, она испугалась и вся вздрогнула, и, хоть сердце у нее колотилось, она расслышала слова неизвестной ей песни:
Вари, мати, вечеряти: я ляжу за сонця.
Ой, хто мене вірно любить, прийде до віконця.
До віконця припадає, стиха промовляє:
"Вийди, вийди, дівчинонько, з рубленої хати;
Тепер нічка темнесенька, не знатиме мати".
Голос Ивана словно имел в себе что-то чарующее, потому что Маруся, выслушав песню, почувствовала, что какая-то особая сила тянет ее к нему. Подчиняясь этому влечению, она встала и дрожащими ножками подошла к окну. Под окном стоял Иван, без шапки, с бандурой в руках.
— Что тебе на ум пришло, Иван, играть в такую пору? — спросила с укором Маруся.
— Хотел увидеть ясные твои очи, мое серденько.
— Да что подумают хозяйские дочки?
— Не бойся, моя галочка: они давно уже спят.
— Спят. Да откуда ты знаешь, что они спят?
— Как же мне не знать? Ведь у меня сердце такой вещун, что лучше твоего дедушки, когда дело идет о тебе, моя зоренька!
— Иди спать, Иван! Уже поздно, уже давно все спят.
— Дай же мне свою ручку.
— Зачем тебе моя рука?
— Так, подержу немного... может, на сердце легче станет.
— А разве у тебя тяжело на сердце?
— Ох, тяжело, тяжело, милая Маруся! С того времени, как я тебя увидел, мне будто камнем заложило грудь; и только тогда мне легко и весело, когда смотрю в твои ясные очи, когда слушаю соловьиную твою речь!
"Как он меня любит! — думала, слушая его, Маруся. — Нет, не может быть, чтобы он когда-нибудь променял меня на другую. Дам уж ему руку: ведь он, бедненький, так же тоскует по мне, как и я по нему. Его и сон не берет! Все, верно, только и думает, что обо мне".
— Иван, — сказала она, — иди спать!
— Разве тебе не любо, что я стою перед тобой?
— Да нет, Иван; только уже поздно.
— Дай же руку, тогда и пойду.
Маруся молча протянула ему свою руку и уже не имела силы отнять ее: его желания словно перелились ей в душу от одного прикосновения руки, и теперь она готова была простоять с ним так хоть до самого рассвета.
Иван, взяв Марусю за руку, не мог удержаться, чтобы не обнять ее, и только хотел поцеловать, как вдруг услышал позади себя разговор.
Бондарь Омелько, попрощавшись со своими соседями, провожал старого Чайку в сад спать. Старики, подвыпив как следует, непрестанно уверяли друг друга в расположении и целовались почти на каждом шагу; и вдруг наткнулись на другую пару, которая обнималась уже совсем по другим соображениям.
Маруся, еще неопытная в ночных встречах, увидев вдруг перед собой нахмуренное лицо деда и блестевшую при месяце лысину бондаря Омелька, так растерялась, что не успела отнять у Ивана свою руку и держалась за него крепко, словно боялась утонуть.
— Э, хорошо, внучка! — сказал Чайка, который от удивления долго не мог начать речи и думал, что это ему так спьяну привиделось, будто он видит в такую пору свою Марусю наедине с парнем. — Вот так ходи на богомолье! Не успели вернуться назад, уже и за женихание! Знаменито, знаменито, моя букашечка! Э!
Он покачал головой. Маруся смутилась еще больше. Суровое лицо старика с седой чуприной и белыми нависшими бровями стояло перед ней при свете месяца, как злой призрак, явившийся в самую пылкую минуту ее жизни; вещие глаза его неподвижно смотрели на нее, проникали до самого сердца, и так тяжело было вынести их хмурый взгляд, что у нее начала кружиться голова. Но в это время Иван, отпустив ее руку, подошел к старому Чайке и своим разговором избавил Марусю от губительного влияния его глаз.
— Дядя! — сказал он. — Не укоряйте свою внучку: я один виноват и отвечаю за все недоброе!
— Слушай, казак! — отвечал ему Чайка. — Недоброго тут еще ничего нет. Я не из тех, кто, состарившись, только и знает, что бранить молодежь за женихание. Я сам был казаком и знаю, что хлопцу и долг велит погулять до женитьбы. Не беда и девушке постоять час-другой с парнем, хоть бы и ночью. Только всему надо знать время. Теперь мы идем от святого места: грех думать о женихании! Все дни впереди: успели бы еще нагуляться и в Воронеже. Не годится, не годится, — говорил он, неуверенно покачивая головой. — Заметь ты себе, что недоброе начало плохой имеет и конец.
— Дядя!.. — сказал Иван.
— Так, так, казак! — говорил вещий старик, не слушая его. — Недоброе начало плохой имеет и конец. Нечистый ищет таких случаев; его следует остерегаться!..
— Словно как на то ж убей его чад лихой!.. — вымолвил бондарь Омелько, который покачивался на ногах, как дерево от ветра, и ровным счетом ничего не понимал в этой сцене.
— Пора спать, дети! — сказал Чайка. — Дай Бог, чтобы на этом все и кончилось. Пойдем, брат Омелько.
Все разошлись.
На другой день Иван и Маруся не знали, как показаться деду на глаза; но старик, вопреки их ожиданию, встретил их очень ласково и, казалось, совсем забыл о вчерашнем происшествии; только когда бондариха стала жалеть, что Маруся сидит такая грустная, он будто ненароком заметил, что, может быть, она этой ночью мало спала. Маруся вся покраснела, как мак, и никто, кроме Ивана, не знал настоящей причины этого румянца, потому что и бондарь Омелько ничего не помнил о вчерашнем происшествии.
После завтрака бондарь Омелько водил Чайку и Ивана по своим хозяйственным заведениям; а Маруся с девушками ходили смотреть на Батуринский базар. Возвращаясь оттуда, старшая бондаревна сказала ей:
— Слыхала ты, сестрица, о том, что у нас в Батурине земля плачет?
— Я слышала об этом еще в Воронеже, — отвечала Маруся, — вот хорошо, что ты напомнила: где это место?
— А вот пойдем; мы тебе покажем. Только смотри не очень прислушивайся, а то и во сне будет сниться.
Перейдя длинную улицу, повернули они направо и зашли на кладбище, немного выше всего Батурина. Маруся легла на землю и припала ухом. Сперва ничего не было слышно, и она хотела уже встать; но вот в середине земли пошел неприятный ветер: глухой, неясный стон жалобно потянулся на далекие просторы и отозвался тугим визгом в другом месте. Потом слышит она — будто много-много голосов проснулось от этого визга и неслось из глубины земли вверх смешанной волной. С каждым мгновением эту волну было слышно отчетливее; к ней присоединились другие голоса, наконец сложилось что-то похожее на хор, но такое погребальное, такое жалобное, что Маруся не могла дальше слушать и со страхом поднялась с земли.
— А что, сестрица, слышала? — спросили бондаревны; но Маруся ничего не отвечала, и только когда вышли на улицу и на них повеяло от Сейма холодным ветром, она пришла в себя и спросила их, что это так плачет в земле.
— Этого никто не знает, — отвечала бондаревна.
— Как, во всем Батурине никто не знает?
— Да не только в Батурине, а и во всем мире; потому что это диво случилось очень давно; уже и людей тех нет, что знали о нем. А говорят только, что когда-то в Батурине была война и большой пожар, и побито много людей, и с того времени христианская кровь плачет из земли.
Ничего не сказала на это Маруся; но такое неслыханное чудо запало ей в душу, и она решила при случае спросить об этом дедушку.
Когда девушки вернулись домой, обед уже был на столе. Пообедав, немного отдохнули и собрались в дорогу.
Бондарь Омелько со своей семьей провожал своих гостей за Батурин.
Там, остановившись на могиле, старики выпили по чарке настойки, а молодые по стакану меда; потом обнялись и разошлись с разными поручениями и приветами.
Пройдя с полверсты, Маруся обернулась и увидела, что на могиле еще стоят люди, но когда спустились в долину, могила уже ни разу не показывалась.
Все трое шли сперва молча под влиянием чувства разлуки с приятелями; наконец старый Чайка стал разговаривать с Иваном о бондаре, рассказывая о давнем с ним знакомстве, а так как голова его была немного пьяненькая, хоть он и остерегался пить лишнего, то разговор его скоро приобрел веселый, искренний тон, каким обычно разговаривает подвыпивший украинец. Маруся, у которой из головы не выходило Батуринское кладбище, сочла эту минуту самой удобной, чтобы спросить о своем; незаметно вплетя в общий разговор свой рассказ о том, как плачет в Батурине земля, спросила у старика, не знает ли он, отчего это делается.
Старик, размышляя, понурил голову и с минуту ничего не отвечал.