(Повесть из народных преданий)
Часть первая
Звенит, гудит на весь Киев огромный колокол Печерской Лавры. Солнце стоит на закате. Вокруг все ясно и торжественно. Рябит в глазах расписанный фасад огромной церкви: лелеют осколками лучей многочисленные ее купола, и затуманенному блеском взору кажутся зубцами огромной золотой короны, венчающей священную твердыню. Паперть густо покрыли люди: тут были и болгары в обшитых галуном лейбиках; и молдаване со своими полнолицыми куконами, и наша Северная Русь из самых дальних губерний, и наши украинцы с подбритыми чупринами и опущенными вниз усами. Все эти люди сидели в тени деревьев и ходили по паперти тесными кучками, словно каждый из них боялся потеряться в толпе богомольцев; и только один высокий парень в синем жупане, подпоясанный старинным узорчатым поясом, стоял себе поодаль одиноко и казался сиротой среди жужжащего роя людей. Недавно он окончил свое чумакование и сменил дегтярную рубаху на синий жупан, а простой очкур на широкий пояс. Возвращаясь домой, он зашел по дороге в Киев, чтобы поклониться святым местам и поблагодарить Бога за счастливый успех в торговле. Уже он обошел весь Киев: был и в Михайловском монастыре, был и в Софийском, не раз ходил и по пещерам, и насмотрелся на картину, где изображена душа, блуждавшая по мытарствам. Дивным казался ему святой город со своими золотоверхими церквами и колокольнями, со своими ненаглядными горами и долинами. Но постоянное движение и гам, в которые он вдруг попал после прежней тихой жизни, скоро ему надоели; он пригляделся ко всему, от чего сначала у него разбегались глаза, и теперь стоял среди говорливой толпы задумчивый и печальный, словно в широкой степи у дороги, когда чумацкий обоз, остановившись, готовит ужин, когда смеркается, и ключи журавлей и диких уток, летящих по розовому небу, словно указывают путь на родину. Вдруг лицо его оживилось; он впился глазами в одну сторону — смотрел и сам себе не верил.
Мимо него шла девушка чудесной красоты, румяная, как заря, как розовый огородный мак, полная, свежая, молодая и здоровая. Керсетка из яркого малинового бархата так хорошо облегала ее стройный стан, что иной щеголь, посмотрев на нее, потерял бы охоту очаровываться узенькими, худыми корсажами своих божков. Белая как снег рубашка чудесно оттеняла нежное тело в вырезе керсетки, и пышно вышитые узорами рукава, как лебединые крылья, производили дивное впечатление; а повязанные на голове пестрые ленты вместе с садовыми цветами, перевитыми барвинком, создали пышную корону над свежим челом и развевались сзади своими концами, как широкая радуга.
Рядом с ней шел дед примечательной наружности: седую чуприну его ветер закинул назад; красное лицо с нависшими бровями и белыми усами, с резкими морщинами носило знак старосветских украинских лиц. Оно не было дряхлым; но, вглядевшись в глубокие морщины высокого лба, лежавшие овалом над широкими седыми бровями, в выражение вещих глаз, некогда быстрых, привыкших высматривать в широкой степи татарина, — можно было насчитать ему много десятков лет. Старик шел медленно, но не отставал от девушки; словно размышляя, ступал он большими шагами по древним камням, задевая их широкими подковами и, может быть, стирая последние следы насыпи с молчаливых и никому не заметных надгробий, положенных в ряду обычных плит.
Парень в синем жупане и сам не заметил, как очутился возле старика и чудесной девушки, и хотел уже начать с ними разговор, как вдруг зазвонили во все колокола, и люди, бывшие на паперти, столпились у входа и двинулись в церковь. Парень, однако, не отставал от старика и его спутницы; и в то время, когда служили вечерню, когда богомольцы, искренне молясь, наполняли церковь благочестивым шепотом, он, может быть, впервые в жизни, был невнимателен к церковной службе: он видел только чудесную девушку в лентах; он не спускал глаз с жарких ее уст, шептавших молитвы, с черных глаз, смотревших на образа с выражением, свойственным только детям и существам невинным, созданным для любви. "О чем она молится? Как бы мне хотелось знать, что у нее на уме!.. Хоть бы она взглянула на меня: я, кажется, по глазам узнал бы ее душу..."
И вдруг девушка, словно желая угодить его желанию, взглянула на него и, встретив его необычное, возвышенное лицо, в котором каждая жилка говорила, встретив его живые глаза, обращенные на нее с изумлением, опустила взгляд долу и покраснела, сама не зная отчего. Но взгляд ее проник в душу парня; он вдруг почувствовал, как горячая кровь подкатила к его сердцу, и оно затрепетало так быстро, что он невольно приложил руку к груди. "Ну, — подумал он, — это, верно, та суженая, которую, как говорила покойная тетка, ни огородами не минуешь, ни конем не объедешь!.. Ой, как горячо на сердце! Значит, правда, что суженая одним взглядом зажжет кровь и улыбкой сведет с ума... Да, это она, это именно она должна быть!" И он решил непременно, как только кончится вечерня, расспросить у старика, откуда они.
Вот кончается служба. Люди высыпали из церкви шумной толпой, как пчелы из улья; кто-то возвращался домой, кто-то разошелся по паперти. Сердце у него неровно колотилось, когда он подошел к седому старику, снял перед ним шапку и поклонился. Старик и сам подвинул выше шапку и ответил ему поклоном.
— Из какой вы, дедушка, местности? — спросил парень и едва не вскрикнул от удивления и радости, узнав, что они из местечка Воронежа.
— Да я и сам из Воронежа! — сказал он.
Старик прищурил глаза, чтобы лучше вглядеться в его лицо, и пожал плечами.
— Не узнаю, никак не узнаю!
— А я-то вас узнал. Да и изменились же вы очень! Ведь вы, кажется, Петр Чайка?
— Так, Петр Чайка.
— А я, коли знаете, Ничипора Большака, его сын.
— Гляди-ка! То-то я смотрю, что-то есть знакомое... Как мне не знать Большака! Мы с его отцом, а с твоим, стало быть, дедом, в молодые годы вместе казаковали.
Тут земляки взялись за шапки и давай целоваться.
— Да где же ты был, что я тебя так давно не видел? Кажется, наш Воронеж не такой уж большой, чтобы нам когда-нибудь не встретиться. Я ведь помню тебя еще вот таким, только и всего. Правда, мы живем далеко от вас, да я почти и не выхожу с пасеки.
— Я только вернулся из дороги, — отвечал Иван: — а то три года подряд чумаковал, так что забыл, как там и хаты теперь стоят у вас в Воронеже.
— Доброе дело делаешь, что отцовское добро увеличиваешь. Такой и покойник дед твой был: не усидит, бывало, на месте: то бахчу держит, то деготь гонит, да все хлопочет, чтобы больше нажить для детей. Добрый был человек, царство ему небесное! добрая душа была! мы ведь с ним приятельствовали.
— Значит, вы, дядя, хорошо знаете наш род?
— Старых-то я знал хорошо, а вот с молодыми уже разошелся. Пришли, знаешь, другие времена; отец твой, не в обиду сказать, понура: ходит себе овцою; с ним и горилка не пьется; с ним скорее уснешь над чаркой, чем развеселишься. Ну, а к тому же меня проведала та беда, о которой поют в песне, что:
От Кракова до Чакова
всюду беда одинакова;
умерли оба мои сына, хозяйство пришло в упадок; надо было вертеться и туда и сюда на старости; надо было и о невестке, и о маленькой сироте, что оставил младший сын, заботиться. Видишь, теперь уже какую выпестовал, а осталась после отца — только два года было.
Старик с довольством показал на девушку, а она вся покраснела, как калина, и опустила глаза, которые до сих пор с любопытством разглядывали стройного парня.
— Хороша внучка у вас, дядя! — вымолвил Иван, не подумав, к месту ли это, и, чтобы хоть чем-нибудь поправить, скорее спросил, как ее имя.
— Маруся, — отвечал старый Чайка. — Марусю, что же это ты, моя букашечка, песок, видно, считаешь, что и не взглянешь на парня? Посмотри, какой молодец! Да полно тебе стыдиться; это ведь наш земляк. Ты уже вышла из тех лет, когда только сидят за печкой да поглядывают на людей через грубку; пора уже и на свет показаться: не в эту, так в ту осень и не угадаешь, как придут в хату старосты.
Бедная девушка горела, как жар, от этого наставления, и на глазах у нее появились слезы. Ивану стало жалко стыдливой землячки, и он, чтобы переменить тяжелый для нее разговор, спросил, когда они выходят из Киева.
— Завтра после ранней службы, — отвечал старик. — А теперь зайдем еще да купим личманов и крестиков на гостинцы.
Иван стал просить, чтобы и его приняли в товарищи на дорогу. Старик на это охотно согласился. Поговорив еще немного, они условились встретиться завтра в монастыре и разошлись докончить последние свои дела.
— Добрый парень, — сказал старый Чайка, выйдя со своей внучкой из монастыря. — Добрый; я таких люблю: у него в глазах светло, потому можно думать, что и душа не черная.
Внучка не отвечала ни слова, хотя и вполне с ним соглашалась, а об очах могла бы сделать куда больше замечаний.
Утром следующего дня проснулся Иван и, проснувшись, долго еще сидел, как затуманенный. Разгоряченная ночными снами душа его гуляла на воле и, проснувшись, не сразу покорилась тяжелому разуму; встревоженное сердце не переставало колотиться; неясно представлял он милый образ. Наконец голова его прояснилась; он взглянул, и чудесная картина днепровских берегов в дикой своей красоте предстала перед его глазами.
Сам старый Днепр синел внизу; широким ходом расходился он в обе стороны, и чем дальше, тем суровее становился, а под Подолом он посизел, как вороново крыло, потом, суровый и мрачный, повернул к Вышгороду. Вдоль течения тянулись за ним, как маленькие внуки, его затоки и озера; одни из них цеплялись за него, будто хотели удержать в своей стороне и не пустить в дальние степи; другие уходили вдаль, под самые леса, и там на воле купались в розовом свете запылавшего востока. Темную зелень луга опутала сивая сетка тумана. Но туман больше всего любит понурые днепровские леса: они вечно синеют на горизонте, вечно печалятся и хмурятся, и ни ясное солнце, ни пышный вид Киева, блиставшего перед ними своей Лаврой, не развеселят их грустного взгляда. Небо чистое; только над лесами висит длинная, волнистая полоса облачков, охваченная снизу багряным заревом. Близок уже восход солнца.
"Славные тут места! — подумал Иван. — А все не то, что наш Воронеж: там как-то веселее. Я помню, едешь, бывало, утром с ночлега, увидишь его садки, нависшие над прудами, еще задимленные утренним туманом, и на душе сразу станет так ясно и весело, что так бы, кажется, и запел новой, никогда не слыханной песни!..