Но и здесь двери в кухню были заперты, а через щели пробивался чудесный вкусный дух жаркого, наверное, ещё и куриного, на свежем душистом масле. Мелася постояла, понюхала, заглянула глазком в замочную скважину, но ничего не увидела. Она со злостью вынуждена была вернуться к Кандыбе. Но тут вспомнила, что у Кандыбы, наверное, уже пообедали, и она застанет на столе разве что остатки да недоедки. Бедная Мелася вынуждена была бежать обедать в ресторан; её разбирало любопытство, мучила догадка, куда же подевались Люба и Таиса, и даже кухарка с горничной у Ванатовича. Словно все где-то исчезли без следа, так что и признака людей в доме не осталось, и только почему-то аппетитно пахло свежим жарким из дверей кухни по всем сенцам.
Люба, отлежав в подушках свои плаксивые капризы, встала, но обедать не захотела. У неё и вправду во время таких нервных случаев пропадал аппетит. Мать просила и умоляла её съесть хотя бы тарелку ухи, чтобы личико не осунулось, но Люба попросила мать оставить жаркое на вечер к чаю, а сама причепурилась перед зеркалом и побежала на Крещатик гулять, чтобы развлечь себя и развеять грусть и досаду. У неё была мысль встретить там Меласю и разогнать свою скуку на свежем воздухе.
Именно в это время Мелася, вкусно пообедав в ресторане, вышла как раз навстречу Любе. Люба кинулась обнимать её и целовать. Скука и грусть у неё сразу исчезли, словно Мелася своим дыханием сдула их с Любиной души. Приятельницы остановились и начали говорить да рассказывать одна другой всякие новости и вести. И у одной, и у другой этого товара набралось столько, что им пришлось довольно долго стоять посреди тротуара. Толпа людей лилась, будто рекой, их всё время толкали то в бок, то в спину, а они всё стояли и не могли наговориться.
— Станем, сердце, возле стены, потому что мы здесь всем мешаем, и нас поминутно толкают, — сказала Мелася Любе.
Они будто плотно прижались к стене магазина. Как раз возле дверей магазина было вделано большое зеркало. Люба молола языком и всё будто невзначай поглядывала в зеркало и прихорашивалась, поправляя лёгкую шляпку, торчавшую на маленьком чубчике на её темени. Мороз крепчал всё сильнее и сильнее. Горизонт на западе словно пылал жёлто-оранжевым огнём, но не грел, а будто пёк морозом и щёки, и нос, и пальцы, и ноги.
— А я была у вас, дёргала, тянула за звонок, аж пальцы у меня окоченели, да всё зря. У вас, что ли, никого дома не было? — спросила Мелася.
— Никогошеньки! Нас знакомые пригласили на обед, — ответила Люба.
"А почему же тогда из кухни пахло смалёным, или жарким, да ещё, наверное, курятиной, — подумала Мелася с недоумением в глазах. — Неужели они таким дорогим питанием кормят своих наймичек? Гм…"
Обе приятельницы тут, на просторе, развернули весь свой товар, залежавшийся за долгое время, словно два коробейника, которые открыли свои коробки и выставили товар на показ сельским молодицам.
— Знаешь ли ты, Мелася, что мы вчера получили приглашения сразу на две свадьбы? Нина и Галя выходят замуж. Одна свадьба будет в среду, а другая в четверг, — затараторила Люба.
— Обе выходят почти одновременно? Вот диво! А девовали они обе таки довольно долго; нечего правды скрывать, — сказала Мелася, словно сама не девовала долго. — А наш сосед Некрашевич, — тянула дальше Мелася, — таки высмотрел себе молодую; долго капризничал и перебирал, а всё-таки вскоре должен надеть золотые кандалы. Ему приглянулась Марусина сестра.
— Та смуглая! Ну, стоило так долго привередничать! — отозвалась Люба. — А знаешь ли ты, что у нас в Киеве позавчера случилось? Актёр драматического театра Сологубов застрелил своего товарища, актёра Голубкова.
— Застрелил насмерть или только подстрелил и ранил? Ох, горе мне! Такого артиста! такого красавца!
— Застрелил с одного раза. Сологубов узнал, что его жена сбежала от него и живёт у Голубкова. Вот утром он и ворвался к нему в квартиру. Тот как раз тогда умывался над умывальником. А Сологубов и спрашивает его: "А где моя жена?"
— А где же она действительно тогда была? — спросила Мелася.
— Говорят, стояла за ширмой, прижавшись в уголке к печке. А Голубков и говорит: "Отстань от меня! Иди себе прочь, если от тебя и жена ушла прочь". А тот как грохнул из револьвера, так Голубков и покатился на пол с мылом в руках. Не успел и полотенцем вытереться, — лепетала Люба.
Тем временем на дворе стемнело. Мороз щипал так, что уже блёстки начали летать против отблеска с неба, аж пар поднимался в воздухе. Пальцы на ногах мёрзли и у Меласи, и у Любы. Они перебирали ножками, топтались на одном месте и всё рассказывали о новостях. А интересные новости всё откуда-то брались и сыпались, как из мешков. Они обе уже не слушали и перебивали одна другую, говорили обе вместе.
А мороз всё крепчал, уже начал колоть Любе нос, щёки, аж у неё слёзы выступили из глаз. Мелася уже тряслась, как в пропаснице, но не могла удержать языка. Обе чувствовали, что дальше невмоготу. Но Любе снова пришла на язык одна новость.
— Знаешь ли ты, Мелася, какая теперь перемена стала с Елпидифором, как он нацепил орден через плечо и звезду на грудь? Он теперь словно обезумел, если и прежде не был немного сумасшедший. Такое вытворяет, такое выделывает, что хоть собирайся, упаковывайся да и уходи из дому куда-нибудь!
— Наверное, вытворяет то же, что и мой бестолковый Уласевич? — проговорила Мелася.
— Где там! Твой Уласевич и не сможет такого вытворять, потому что ему, видишь ли, не повесили ордена через плечо. Да и хорошо, что не повесили. По крайней мере он навсегда останется человеком, как все люди. А мой Елпидифор будто взбесился: откуда-то взялась спесь и какая-то несусветная гордость. Задирает морду вверх перед всеми, даже передо мной, несётся аж до облаков. Совсем словно с ума сошёл человек! Идём мы однажды как-то по улице, а на переулке останавливает нас извозчик; подъехал конём и остановился чуть ли не под самым нашим носом, да и говорит весёленько: "Садитесь, барин, я вас отвезу". Елпидифор как вспыхнет, как крикнет на всю улицу:
"Какой я тебе барин! Я превосходительство! Как ты смеешь меня так называть? Чего ты остановился здесь, чуть не наехал нам на сапоги?" Кричал он, визжал, а потом бах его кулаком в спину! Извозчик, наверное, был нахальный. Как поднял гвалт! "Чего вы толкаете меня кулаком? Я подам на вас в суд! Кто дал вам право толкать меня в спину?" Нагнал шуму на всю улицу. Люди начали сбегаться со всех сторон. Да я уж как-то утихомирила извозчика, попросив простить эту Елпидифорову глупую выходку.
— Мой Уласевич бездельник, совсем-таки бездельник. Ничего не делает и папе не становится в помощь в хозяйстве. Всё где-то шляется и зимой, и летом, всегда бродит по гостям, ездит играть в карты, а больше всего, почти каждый день, киснет у того одержимого соседа, спортсмена Некрашевича: играет с ним лошадьми и забавляется в Киеве спортом. А в рабочее время так уже сидит дома да от скуки шныряет по парку, как голодная еврейская коза по городу.
— Меня уже не радует и то, что он меня любит. Осточертел он мне, — сказала Люба.
— Твой Елпидифор хоть искренне любит тебя и жалеет, аж хлопочет вокруг тебя. А мой-то бездельник и не хлопочет ни о чём, и бросает меня одну почти каждый божий день: всё сидит у того Некрашевича да играет лошадьми или играет в карты, — проговорила Мелася.
— А в тюрьме, если ему чем не угодит какой-нибудь служака-москаль, так он его сразу лясь по морде! Раздаёт пощёчины всем, кто попадётся. Об этом уже по всему городу говорят, а мне стыдно с ним вместе показываться среди людей и ходить по улице. Совсем взбесился человек! А завистливый и ревнивый, то не дай боже! Мне нельзя с паничами ни танцевать, ни даже разговаривать. Сразу так и вцепится, словно клещ в овцу. А вот однажды как-то иду я с ним по улице, а гимназисты как раз выходили из гимназии нам навстречу. Трое из них остановились и смотрят на меня, потому что когда я гуляю на Крещатике, то много паничей останавливаются и смотрят на меня. А он как закричит на них, словно взбесился: "Чего вы остановились? Зачем вы смотрите на даму? Я вас сейчас отведу к инспектору". Я тебе говорю, хоть выбирайся от него на другую квартиру, потому что уже стыдно ходить с ним по улице.
— Так и выбирайся! Брось его к чёрту! Ты же с ним не венчанная, — сказала Мелася.
— Да ведь, сердце, у нас уже и шага в кармане нет. Елпидифор сыплет деньгами, как половой. И взяточки ничего не помогают.
— Это плохо. Я такого не ожидала, — сказала Мелася.
— А сегодня разозлился и швырнул тарелкой в кухарку. С ума сошёл человек совсем! Наверное, скоро и в меня будет тарелками швырять, — сказала Люба, дрожа от мороза.
— Ну, этого ты ему не позволяй. Для тебя лучше, чтобы ты швыряла в него тарелками, а не он в тебя. Вот я так, наверное, скоро начну швырять тарелками в своего Уласевича, если он будет бить баклуши и меня не любить.
— Да ты, сердце Мелася, всё-таки присматривай за ним хорошенько, потому что — как-то летом пошли мы в Царский сад гулять, смотрим, а на веранде в Шато за длинным столом пирует известная у нас компания гуляк. Смотрю я, а среди них торчит и твой Мишук…
— О, видишь! Я это и угадывала, — аж пискнула Мелася. — Были с ними и те певички из кафе-шантана?
— А то как же! Без них у этих гультипак никогда и "вода не освятится", как говорят в пословице.
— Погоди же ты, никчёмная морда! Вот где он проматывает мои денежки! А дела не делает, всё складывает на отцовы плечи, — сказала Мелася.
Наверное, они ещё долго говорили бы да тряслись на морозе. Но Люба бросила взгляд вдоль улицы вверх и увидела, что с горы идёт знакомый чиновник. Она боялась его глаз, потому что глаза у него будто бы были сглазливые.
— Ой, горе! Вон идёт Короткевич! Я вот поправилась и поздоровела. А как только он скажет, что я поздоровела, так этот каторжный сразу и сглазит своими баньками.
— Ну, бог знает что ты несёшь. Я не верю в эти сглазы. Это бессмыслица, — сказала Мелася.
— Ага, хороша бессмыслица! Если только скажет, что я поздоровела, да взглянет на меня своими глазищами, то я на другой день и занедужу. И мама так же. А вот когда-то сглазил одного немца Шмидта, так тот занедужил и умер, — сказала Люба.
— Так прямо сразу умер? — спросила с удивлением Мелася.
— Он сглазил его весной, что ли, а осенью немец уже дуба дал.
Люба ненароком взглянула в зеркало, вделанное в стену возле магазина, и увидела, что у неё нос посинел и она подурнела. Люба закрыла синий нос муфтой. А тут уже приближался Короткевич со страшными сглазливыми глазами…
— Ой, матушка моя! Как же я замёрзла.