Уласевича словно убаюкала и закачала тряская почтовая чёртопхайка. Небо аж сияло и мерцало ясными звёздами. Влажный воздух, ночная тишина бодрили душу, навевали думы и мечты. Уласевич чувствовал, что у него легко на сердце, приятно на душе, так приятно и радостно, как было тогда, когда он окончил университетские экзамены, получил хорошее свидетельство и диплом и катил в село к отцу, который был мировым посредником, на отдых. "Однако эта глушь не такая уж и в самом деле негодная и никчёмная, как мне раньше казалось. И здесь что-то зашевелилось, что-то путное, прогрессивное возникает в головах здешних людей… Они не все таки тёмные и равнодушные к родному краю, что-то задумывают, о чём-то соображают, стараются чем-нибудь послужить Украине", — думал Уласевич, покачиваясь на возке, словно на байдаке от большой волны.
И ему стало радостно на сердце. Надежды на лучшее будущее замерцали в его душе, словно те мигающие звёзды, что смотрели на него с высокой вышины. Зашевелились мечты и пошли одна за другой, словно волна за волной. Возникли в душе надежды на лучшее будущее человеческой жизни.
И думы среди тёмной степи нанизывались, словно бусины в нитке ожерелья. А пышная тихая ночь, при быстром движении по степи, будто веяла крыльями и навевала думы и мечты, весёлые и радостные.
А среди тех мечтаний будто всплывали Лидины пылкие чудесные глаза, тайные, как тайны безмерного звёздного неба. И он словно увидел их где-то на небе среди самых красивых, самых ясных звёзд.
Уже на дворе занималась заря, и над степью взошла и замерцала пышная утренняя звезда, словно из степи на небо чья-то рука бросила золотой клубочек, осыпанный мерцающими бриллиантами. Тот клубочек покатился вверх среди толпы мелких звёзд, будто весёлая молодая вышла из хаты среди дружек. Уласевич невольно засмотрелся на эту весёлую утреннюю звезду, что вела за собой розовое утро. И будто серебряными лучами замерцала в его сердце радость и надежда на какое-то большое счастье.
"Не доведётся нам пожениться… Но я уже побратался с тобой и чувствую, что ты у меня в сердце одна светишь и будешь светить до конца моей жизни, как та весёлая утренняя звезда. И не забуду, пока жив буду, ни этого майского вечера, ни твоих чёрных глаз, ни твоих добрых мыслей", — думал Уласевич, поворачивая из степи в сонное село, озарённое тихим розовым отблеском утреннего сияния на восходе солнца.
IX
Мелася и Михаил Кирикович, уехав в Киев сразу после венчания, довольно долго задержались в Киеве. Были с визитами у всех своих знакомых. Нагулявшись вдоволь и накупившись, они вернулись домой. При отъезде в Киев отец дал Меласе гостинец — пять сотен рублей от себя и пять сотен, подаренных старым буртовским дядькой на "шпильки" для молодой. Мелася накупила себе золотых серёг, брошек и браслетов, Михаил Кирикович купил за триста рублей чудесного коня-скакуна. Остальное они понемногу растрынькали, так что и сами не огляделись. На дорогу и для расплаты в гостинице Мелася вынуждена была занять сто рублей у доброй Таисы Андреевны.
Немного погодя как-то раз заехал в Деркачёвку Яков Кирикович по дороге во время объезда по сёлам. Мелася была несказанно рада. Она причепурилась, нацепила на себя золотые обновки, аж сияла золотом, словно древний эллинский чудодейственный идол. Михаил Кирикович показывал брату своего прыгуна, хвастался им, водил коника по двору, будто игрался какой-то красивой игрушкой. Яков Кирикович любовался тем коником, но не слишком обращал на него внимание, потому что не увлекался конями. Почти весь вечер за чаем он сидел рядом с Лидой, словно не мог наглядеться на неё и наговориться.
— Когда же вы, Лидия Андрияновна, уезжаете от нас? — спросил Яков Кирикович.
— Как только Матушевские обернутся, то после обжинок они сразу и поедут; поеду и я с ними. Старшая Матушевская сама управляет хозяйством, потому что не очень-то доверяет своему вороватому эконому. Соберут урожай с полей, сложат в клуню и на ток, тогда и тронемся гуртом.
Молодому парню стало жаль, что она уезжает на долгое время, что он долго не будет её видеть. Он вздохнул и склонил голову.
И как-то невесело прощался он с Лидой. С каким-то неясным смутком он возвращался домой уже поздней порой. Ему было жаль, что уезжает в далёкий край человек, будто уже не чужой ему, а словно родной и очень дорогой, роднее родного брата.
— Яков Кирикович! — сказала Лида на прощание. — Вы всё-таки заверните к Матушевским в Мотижинку. Они обе уже слышали о вас и будут очень рады увидеться и познакомиться с вами. Не пожалеете.
— Хорошо! Заеду во время моих объездов по сёлам хоть на часок, если вы говорите о них с таким уважением, — сказал Яков Кирикович на прощание.
И он сдержал своё обещание: заехал по дороге домой в ту Мотижинку, небольшое сельцо, что было неподалёку в стороне от большого шляха.
Дом Матушевских был старый и стародавний, вошёл в землю и немного перекосился, но снаружи был чисто выбелен, опрятный, с крашеными ставнями и с большим красивым цветником. Вокруг него рос старый здоровенный фруктовый сад, который барышни запродали одному киевскому мещанину. К гостю в гостиную сразу вошла старшая Матушевская, немолодая барышня, высокая и статная, с подрезанными косами, что спадали густыми кудрями на плечи. Следом за ней выбежала её младшая сестра, ниже её, живая и весёлая, ещё молодая барышня. Обе сестры слышали о нём и догадались, что это за гость неожиданно завернул к ним в усадьбу.
— Мы слышали о вас от Лиды и таки, сказать по правде, надеялись видеть вас у себя дома, — сказала Маруся Матушевская, старшая барышня, приветливо поздоровавшись, и попросила доктора садиться.
— Вы живёте только сами вдвоём? — спросил Уласевич.
— Нет! С нами живёт наша старенькая мать, — проговорила сестра Галя.
— Однако же хороша ваша глушь! Ваш дом будто зарос садом и врос в сад и в цветы. Вы здесь словно в раю, — сказал Яков Кирикович.
— Нам некогда и скучать, потому что мы сами хозяйничаем в этом раю, — проговорила Маруся. — Мы таки отроду уродились хозяйственные, вот и сами за всем досматриваем и обо всём должны заботиться. Хозяйство у нас небольшое. Средств наших немного, денег у нас мало. Но, как говорится в пословице, "кто старается, тот имеет".
— Я слышал, вы учились на женских курсах? — спросил Яков Кирикович.
— Была два года, — сказала Маруся, — но я училась не для того, чтобы стать лекаркой, а больше ради своего просвещения и своего развития. Я, видите ли, очень люблю естественные науки. Порой и лечу людей в селе, насколько понимаю это дело. А больше всего прилагаю труд, чтобы разводить у себя в саду всякие лекарственные травы и зелья, полезные при болезнях, и даже немного на этом зарабатываю, ещё и среди селян развожу культуру всякого зелья. Здесь, в нашем крае, с давних времён ещё казна завела всякие лекарственные полезные травы.
— Так у вас, вижу, работы немало! — сказал доктор.
— О, мы не сидим сложа руки! Некогда посиделки устраивать, — отозвалась Галя.
— Вот осенью или после жатвы думаем махнуть аж в Финляндию на учёбу, — сказала Маруся, скручивая папироску. — Заберём и Лиду с собой, чтобы не сидела зря в селе и не томилась попусту на свете.
— Лида имеет охоту учиться, потому мы и подговариваем её ехать с нами, — добавила Галя.
— Вот и хорошо! Будет иметь себе дело и занятие, — сказал доктор.
Маруся подала Уласевичу папироску и сама закурила, разговаривая как-то по-паничьи, всё на низких нотах.
— Мы зимой наведываемся и в Киев. И пока в Киеве были женские высшие курсы, мы время от времени ходили на лекции, чтобы не запускать своей просвещённости, чтобы, видите ли, наши головы не заросли бурьяном и плесенью, — сказала Маруся и расхохоталась звонким звучным альтовым смехом.
Посидев и поговорив с час, доктор распрощался с барышнями. Провожая гостя, барышни завели его в сад и цветник и показали длиннейшие грядки, где росли всякие лекарственные полезные травы: шалфей, английская мята, ромашки и другие. Барышни, очевидно, любовались этими грядками, чистенько выполотыми и политыми.
— Это, видите ли, у нас на Полтавщине, в Лубнах, есть ботанический сад, принадлежащий казне. Оттуда пошли повсюду по помещикам всякие полезные при болезнях лекарственные травы. Вот и мы завели эти травы для своего обихода да и на продажу, — имеем с этого немалую пользу, — сказала Маруся.
— Заворачивайте же к нам, сосед, хоть время от времени! Посидим да хоть перекинемся живым словцом! — просила Маруся молодого панича на прощание.
— Хорошо! Заеду когда-нибудь, случайно или и нарочно! — сказал Уласевич, поспешно садясь и устраиваясь в гнезде, в набитой сзади соломе на почтовой чёртопхайке.
Минуло жнивьё… Хлеб уродил на диво. Урожай был необычайный. Старый Гукович сумел выделить Лиде деньги на дорогу и на учёбу. Обе Матушевские дали Лиде весть, чтобы она собиралась в дорогу, и сообщили ей день выезда. Они обещали заехать за ней по дороге, направляясь на вокзал. Мелася дала знать письмом Якову Кириковичу, чтобы он прибыл к ним попрощаться с соседками. Она и сама была немного влюблена в своего красивого деверя.
Яков Кирикович прибыл к Гуковичам под вечер в назначенный день. Он застал Матушевских. Уже пили чай на веранде, выходившей в сад. Старики приветствовали гостя радостно. Маруся Матушевская вскочила со стула и выпрямилась во весь свой высокий рост. В глазах блеснула радость. Она подала доктору свою большую руку и по-паничьи потрясла её, приветливо улыбаясь. Блеснули чудесные крепкие зубки, и над верхней губой замелькала чёрная полоска едва заметных усиков.
Начался разговор, живой и интересный. Матушевская рассказывала об урожае. Она была рада, что в этом году не подвели ни садовина, ни озимь, ни яровое, словно земля знала, что для неё и сестры в этот раз непременно понадобится немало денег. И старый Гукович был рад, что хлеб уродил очень хорошо. Хорошая жатва дала весёлое настроение всем этим селянам.
— Ну, теперь, по мне, езжайте да учитесь всему, чего душа пожелает! Научитесь плести корзины, — так и это дело неплохое и не лишнее. Не будем покупать нашим полотницам и копачам корзин. Будет чем и картошку сносить, когда будем копать осенью. Всё-таки меньше будет траты, — шутил старик.
— Там, в Финляндии, умеют хорошо мариновать селёдки, — сказала Мелася, — выучитесь-ка и этому да и нас научите. Я страх как люблю маринованные селёдки! Не забудете? А? Так, между прочим, прихватом, да таки украдите этот секрет у чухонцев.
— Хорошо! если при случае где-нибудь попадётся, — отозвалась Лида.
— Но ведь ты, сердце, забыла, что у нас в Днепре не ловятся селёдки, а только какая-то плохонькая плотва да судаки, да порой попадётся когда-никогда чечуга, — сказал Мишук.
— Так вы у чухонцев подглядите такую науку, чтобы из нашей плотвы да судаков наделать маринованных селёдок, — проговорила Мелася и мелко засмеялась.
— Этого мы, верно, не сможем сделать.