Когда даст дуба этот старый сумасбродный панич, то его село, богатое плодородными полями и плодовитыми садами, так же перейдёт в наследство старой Гуковичке, а потом, когда крякнет и старая, достанется её наследницам, то есть двум её дочерям. Приезжай непременно заранее! Познакомишься с моей невестой и увидишь её сестру Лиду. Сестра её, небось, придётся тебе по вкусу: это человек слишком современный, даже учёный; у неё на уме всё что-то очень модное, необыкновенное. Она всё носится с этим, как нищий с писаной торбой. Лида собирается ехать в Финляндию или куда-то дальше, в Голландию, чтобы выучиться какие-то модные полотна выделывать, или платье золить и белить, да без золения в жлукте, сухопёрки стирать — как-то по-учёному, или какие-то школы в сёлах заводить, или масло сбивать каким-то мудрёным способом, или что-то похожее на это, чего, наверное, и сам нечистый не разберёт, а я не припомню и не пойму толком этой современной чепухи. Лида очень хороша лицом. Только знай, что теперь тебе заигрывать с ней зась, потому что она тебе родственница…"
Яков Кирикович прочитал и улыбнулся. Он хорошо знал, что брат, человек весёлый, беззаботный, порой льстивый, где надо, но в целом по характеру легковесный и легкомысленный, который в любую минуту может перемешать горох с капустой и… наделать ошибок в жизни из-за своей легкомысленности.
"То ли это у него шутки, то ли он просто точит весёлые побрехеньки? Странный характер у моего брата, и я никак не могу понять его до сих пор. И шутит, и врёт, в шутку порой и дурачит, но безо всякого злого умысла. Не разберёшь, где у него заканчивается побрехенька для весёлого разговора и где начинается настоящий взгляд на какое-нибудь дело, а не случайно брошенное для потехи весёлому обществу в каком-нибудь салоне. Интересно бы и вправду увидеться и поговорить с этими обеими дочерьми моего соседа. О них идёт молва в округе как о барышнях очень просвещённых и либеральных. Но здесь в округе старшую дочь зачем-то прозвали "тёрницей". Если и младшая пошла в старшую, то я буду иметь удовольствие встретить там две тёрницы".
Начался май, тихий и тёплый. Не шумел сад у Гуковича, не гудела уже дубрава, навевая грусть на жильцов помещичьей усадьбы. Зато зашумела, зашевелилась Гуковичева усадьба, зашевелился дом, словно встрепенулся после долгого сна и сельской дремоты. В парке и в саду ходили рабочие, приводили в порядок дорожки и тропинки, набивали их щебнем, битым кирпичом и посыпали песком. В покоях и в отдельном дворовом домике чистили, скребли и мыли. Во дворе тоже поднялись суматоха и беготня: кузнецы выкатывали повозки и фаэтоны и осматривали всю снасть; шорник осматривал старую разбухшую упряжь. Всё чинилось, потому что всё было старое и нечиненое из-за постоянной нехватки денег. Гукович боялся, как бы, чего доброго, не лопнули шлеи или не хрустнула ось, когда Мелася поедет венчаться.
А уж дом будто сошёл с ума: в нём с утра и до глубокой ночи только и слышны были крик да споры. Старики кричали. Мелася вопила. Лида порой вставляла словцо и будто подбрасывала сухого хвороста в этот пожар. Все подавали свои мысли и соображения, свой совет, и никто никого не слушал. Отец советовал не справлять пышной свадьбы, не приглашать много гостей, потому что нечем было и важничать. Гуковичева и Мелася стояли на том, чтобы устроить шумную свадьбу и не дать себя на пересуды и на потеху соседям и всем знакомым. Отец без конца твердил, что денег у него не хватит на богатую свадьбу, а мать и Мелася говорили, что даже стоит занять немного в банке и на приданое, и на свадьбу.
— Неужели же ты хочешь, чтобы наши приезжие гости из Киева и из сёл уехали от нас голодные? — говорила мать. — Надо же пригласить на свадьбу и Сватковскую, и Елпидифора Ванатовича с женой. А Елпидифор — это же надутый петербургский бюрократ! Надо же нам и свою честь знать, и себя чтить и уважать.
— Да и зачем бы тебе, Мелася, справлять белое дорогое платье с гирляндой и фатой? Ты же будешь венчаться не в Киеве, где на тебя таращили бы глаза уличные зеваки, а в глуши, в селе. Оденься в платье, какое попадётся под руку. Разве у тебя их мало! — уговаривал отец.
— Разве можно, чтобы я перед киевскими гостями стала на ковёр, как мокрая курица или какая-нибудь обшарпанная и обтрёпанная дьячиха! — вопила Мелася.
Меласе страх как хотелось выставиться перед киевлянами, да ещё как можно пышнее. Те барышни, которые поздно выходят замуж, очень любят выставляться на своём венчании и на свадьбе, чтобы перед всеми похвастаться и себя показать.
— И вправду, Мелася! Зачем тебе эта морока — ехать в Киев и заказывать в магазинах это традиционное приданое? Это же хлопоты и лишняя волокита. Я, будь на твоём месте, накинула бы на себя то хорошенькое светленькое платьице, которое ты справила к первому приезду Уласевича, да и стала бы под венец, — сказала Лида.
— Может, по твоим учёным книгам так и выходит, а по моим книгам мне это совсем не к лицу. Мне очень, очень идёт убор невесты, да ещё атласный, с отливом. Почему бы и не причепуриться на этот раз, может, единственный в жизни? — отозвалась Мелася.
— А может, и не единственный. Бывает порой такой случай и второй раз, и даже третий. Об этом один бог ведает, — отозвался отец.
— Во второй раз мне, наверное, уже не захочется наряжаться, а в первый надо как можно лучше и богаче убраться, хотя бы для Таисы Андреевны и Любы, Марии Уласовны, Ольги Семёновны и Татьяны Денисовны, да Усти, да Маруси, да Ольги… Что бы они сказали, если бы я стала под венец будто какая-то задрипанная кострубоватая киевская горничная или перекупщица да перепродавщица!
Ещё несколько дней спорили и галдели… и постановили ехать в Киев, чтобы заказать свадебный наряд на диво, а из уездного города вызвать повара готовить будто бы закуску после венца, а на самом деле — готовить богатейший обед, если не пир. Старик вынужден был ехать в Киев и прихватить из банка немалую часть капитала, чтобы справить пышную свадьбу.
— Господи! сколько слов выброшено! сколько споров! сколько этой грызни и возни! Если бы я заранее знала, что и из-за меня будет столько потрачено времени и слов, будет столько споров и брани, чуть ли не драки, то я не решилась бы даже выходить замуж! — сказала наконец Лида Меласе и матери.
— Ну, дочь! Об этом заранее не зарекайся! Может, с тобой ещё больше будет наговорено и насказано всяких приятных, а может, и неприятных слов. Без этого, видишь, нигде никто в мире не обходится перед свадьбой. Такая уж человеческая натура! Такая уж пошла мода у людей, — проговорила мать Лиде.
— Но, мама, слава богу, люди не все одинаковы по характеру: бывают и неодинаковые или как-то немного другие; есть же между ними всё-таки какая-то разница, — отозвалась Лида матери.
— Но ведь мы ещё не все слова до конца выбросили. Подождите-ка! Ведь нам надо составить хоть наугад список тех лиц, которых мы собираемся приглашать к себе на свадьбу, — проговорила спустя немного мать.
— Конечно, надо составить список заранее, чтобы мы наверняка знали, сколько душ будет гостить у нас. Вот я сейчас возьму перо и бумагу, — сказала Мелася и будто покатилась в кабинет, а вскоре выкатилась оттуда с письменными принадлежностями: старосветским большим каламарем и перьями.
Начали размышлять и прикидывать, кого приглашать из Киева, кого из соседей и родни. Мелася вместе с мамой щедро нанизала длинный ряд душ и густо усеяла именами почти целый лист бумаги: ей захотелось иметь как можно больше свидетелей своей славы и в Киеве, и в округе. Отец взял листок в свои руки и позачёркивал некоторых как неприятных для него. Но мать вместо них велела вписать ещё много других семейств, где были молодые дочери и сыновья, нужные на свадьбе как дружки и бояре. В конце листка она приписала ещё и старого протопопа отца Софрония из Дрижиполя, который должен был венчать молодых, а для большей церемонии на венчании постановила пригласить и отца Якова Ладковского с молодой женой, да отца Зиновия из Буртов, где помещиком был её брат. Мелася ещё настаивала, чтобы из Киева пригласить певчих, хотя бы архиерейских, но отец аж затряс и руками, и головой и не согласился ни возить певчих, ни платить им бешеные деньги. Мелася вспомнила, что в Дрижиполе на всю округу прославился хор, который завёл Никон Кучма, потому что с этим хором он уже не раз давал даже концерты в уездном городе. Она таки настояла на своём и сразу написала Никону, чтобы он заранее позаботился об этом деле и привёз с собой небольшой кружок своих певчих.
— На это я согласен. По мне, пусть эти едут. Найму две мужицкие конные повозки. Пусть нагрузят этим живым грузом возы хоть с верхом, а сверху посадят того Кучму да и привезут. Это, по крайней мере, недорого будет стоить.
— Да будет тебе! Хватит ворчать! Вон свадьба висит над головой, а он всё своё поёт! Ничего не поделаешь! Раз надо, значит надо. И не спорь, и не препирайся, а делай скорее дело! — крикнула Гуковичева на своего старика.
— Ой господи! Когда бы уже скорее прогудела да отгудела эта свадьба! — отозвалась Лида из угла. — Все парят парка, аж пара не найдут. У меня уже в голове гудит, так растрепала мне нервы эта суета и беготня.
— Да будет уже вам, будет! Долго ли вы будете спорить! Когда бы уже скорее отбыть эту свадьбу, что ли! — отозвался Андриян Кириллович, которому уже осточертела эта предсвадебная волокита и этот шум без конца и в покоях, и во дворе.
Перед зелёными святками Мелася привезла из Киева пышный белый свадебный наряд. Отец таки вынужден был занять в банке немало денег. Разослали билеты с приглашениями на свадьбу. В воскресенье, за неделю перед зелёными святками, ещё заранее начали съезжаться гости. Утренним поездом прибыла Таиса Андреевна с Любой и немало Меласиных киевских знакомых. Елпидифор не приехал. Он ещё за две недели до этого получил орден Станислава через плечо. Эта лента и звезда имели большое значение для него при его горделивом характере. Он так вознёсся, что счёл ниже своего достоинства удостоить своим посещением свадьбу какого-то ничтожного чиновника Мишука.
В полдень Лида сидела в зале у столика как раз напротив зеркала, одетая в светлое хорошенькое платье. На голове и на груди у неё словно цвели две чудесные розовые розы и придавали необычайно нежный оттенок её хорошенькому личику, её матовым щекам. В зале уже собрался немалый кружок приезжих гостей-соседей. Лида сидела у столика возле чёрной арапки и разговаривала с Любой, которая сидела напротив неё под пальмовыми лапатыми листьями.