Знаю, что он добрый, состоятельный человек. Встретилась с ним и поговорила, — отозвалась Саня.
— Даже если бы он был твоим женихом, ты и тогда не должна была бы прятаться с ним по закуткам, — продолжала наставлять её Навроцкая.
Саня молчала и смотрела в окно; она давно привыкла слушать такие наставления от своей мачехи и уже не огрызалась.
— Видишь, Харитон Кириллович! Я тебе говорила: не отдавай Саню в гимназию. А ты меня не послушал, вот теперь и имеешь дочь, которая тайком по углам с молодыми людьми прячется. Где ж такое видано! Сидела там в гимназии рядом с еврейками, с мещанками, а может, и с дочками кухарок, браталась с ними, дружила, водилась, — вот и набралась от них такого духу, что его из дома никакими парфюмериями не выкуришь.
Саня сидела и молчала, хотя в другое время была вспыльчива и любила оправдываться.
— Хорошо, что я свою Маню отдала учиться в частный "благородный" пансион, — говорила Навроцкая, обращаясь к мужу.
— Гм! Может быть. Не знаю, где чья кривда, где чья правда: твоя или моя? Кто любит попа, кто попадью, кто попову дочку, кто попову служанку, а ведьма и попову корову, — нехотя отозвался Навроцкий, будто в шутку.
— От еврейских девочек да мещанок не очень-то можно набраться просветительного духа. Я развила свой ум книгами, да и только! — отозвалась Саня. — Свет идёт не от мещанок, а от умных заграничных книг.
— Хороший свет! Не дай бог такого света! А это какие книги ты всунула в руки Мане, меня не спросив? На, посмотри! — сказала Навроцкая, подавая книги Навроцкому.
— Гм. "Она и он" Жорж Санд, "Чрево Парижа" Золя, "Парижские письма" Берне, Спенсер, Дарвин, "Вестник Европы". Гм. Ничего опасного тут нет, — сказал Навроцкий, перелистывая книги.
— Как это нет ничего опасного? — крикнула Навроцкая. — Там всё пишут про дурную любовь. Какой-то "Он", какая-то "Она"… Это всё, наверное, какая-то мерзость, которую барышням совсем не следует и не стоит знать.
— Не акафисты же читать молодым барышням. Да наша цензура как просеет книги, так тебе и бояться нечего; их спокойно можно читать не только печерским монахам, но даже монахиням, — сказал Навроцкий.
Навроцкая бросила на мужа такой взгляд, будто пятаком швырнула, и махнула бровью к окну, где сидела Саня.
Навроцкий опомнился.
"Ой, беда! Это же я немного сдвинул маску с лица, забыл, что дочь в комнате", — подумал Навроцкий и слегка кашлянул в ладонь, прикрыв ею рот.
Навроцкая арестовала книги и заперла их в комод.
К чаю из комнаты вышла Маня, сонная, апатичная, невесёлая. Она прошла гостиную утиной, словно старческой походкой и села возле матери. Разговор за чаем начался очень благочестивый, но для Сани невыразимо скучный. Старая разлила вокруг себя наставлений больше, чем налила чаю на всю семью. Саня передумывала свои тяжёлые думы и не отзывалась ни словом.
Закончился неприятный скучный вечер, словно нудная лекция по грамматике. Все рано легли спать, утомлённые морским купанием. Саня погасила свет. Сон не брал её. В комнате стояла тяжёлая духота, будто стены пылали жаром, будто горячим дыханием дышали печь, стол, комод, шкаф. Духота давила Санину грудь. Горячая кровь быстро двигалась в жилах.
Саня открыла окно, села и опёрлась о косяк. С моря потянуло свежим дыханием, словно влажный свежий воздух дохнул на Санино горячее лицо. Была пышная тихая ночь. Над Одессой уже стоял светлый беловатый туманец. Белый монастырь поэтично мерещился в лёгком свете маяка. Ясные звёзды высыпали на чёрном небе. Маяк сиял ярко-ярко и разливал отблеск на акации, на монастырь, на парк; купы акаций, чуть освещённые, принимали фантастические формы и будто верхушками выныривали из чёрной бездны. И полетели Санины думы одна за другой, словно зёрна дорогого ожерелья нанизывались на шёлковую нить.
"Что мне делать? С чего начать? Как выбраться из этого запутанного лабиринта? — думала Саня, глядя на серебряный туман над далёким городом. — Неужели мне действительно придётся оставить последнюю надежду на высшее развитие своего ума? Неужели не сбудутся мои золотые мечты? Неужели я должна их забыть, должна бросить их навсегда?" И разум подсказывал ей, что не нужно ими пренебрегать, что нельзя их бросить.
Но где-то глубоко-глубоко в сердце отзывался другой голос, манящий, тихий, ласковый, как дыхание свежего морского ветерка: это был голос сердца. И не рассудительные мысли начали бродить у неё в голове, а какие-то другие думы, какие-то горячие мечты роем закружились против её воли. И эти мечты налетали откуда-то, вились словно из ясного серебряного тумана, из тёмного неба, из свежего моря, налетали из той поэтической дали, где находился Комашко, кружились вокруг неё, как пчёлы в майский день, и тревожили сердце.
Саня и не заметила, как забыла о допросах своего разума. Она уже будто видела среди тёмной ночной картины глаза Комашко… видела, как они темнели, покрывались грустью во время её разговора с ним, вспомнила, как он вышел из номера печальный, словно пришибленный громом. И ей стало невыразимо жаль Комашко. И две горячие слезы покатились по горячим щекам и упали на руку.
И через час разум снова взял верх над сердцем.
"Пишут, что есть какой-то будто бы закон разумности в мировой жизни; говорят, будто какой-то высший разум правит жизнью каждого человека, — думала Саня. — Неужели это правда? Какой же закон разумности в нынешней жизни? Тёмные силы властвуют, справляют безумные оргии своего господства, а светлые силы свободного разума растоптаны их грязными ногами. А в природе? Ударит сушь, жара, когда нужен дождь; хлеб сохнет, чахнет, всё вянет, сохнет, будто смерть хватает землю в свои объятия… Не такая ли неразумная сушь упала теперь на мою жизнь? Я приготовилась довести своё развитие до зрелости, а эта мировая разумность будто нарочно останавливает меня на дороге, будто насмехается надо мной. Где-то здесь, над Чёрным морем, упала искра на моё сердце — то ли от моря, то ли от синего неба, то ли из тёмной ночи, то ли со звёзд; упала искра и зажгла мою душу, затуманила разум… Откуда-то взялась какая-то ничтожная материальная любовь… Но ничтожная ли? Материальная ли?"
Но какой-то голос этой неразумной природы будто тайком шептал ей: "Нет, не ничтожная, а великая, непобедимая сила! Ей народы ставили алтари, приносили жертвы, курили фимиам, её люди вознесли на небо, как богиню красоты и любви. Она давала силу гениям, высоко поднимала мощь их поэзии… Это радость жизни, самое большое счастье в жизни, и за него порой люди погибали, проливали кровь — и свою, и чужую…"
И Саня без надежды склонила голову на руку. А огонь в сердце разгорался. Пышная ночь выводила мечты роем. Воспоминание за воспоминанием пошли у неё в голове. Она будто видела перед собой комнату в доме Мурашковой. Она, Махновская, Надя и их молодые подруги обсели вокруг диваны. Идёт весёлый разговор, идут споры…
Саня вспомнила то недавнее время покоя своего сердца, и ей стало невыразимо жаль прошедшего, хотя такого недавнего… А ночь шла, плыла. Над морем далеко-далеко блеснула молния раз, другой.
Саня перевела глаза на эту картину над морем. Молния мигала всё чаще и яснее; над морем обозначались края облаков, зубчатые, белые, словно вершины гор, покрытые снегом. Молния вспыхивала снова и снова. Было видно, как двигались на далёком небе облака, синие, чёрные, белые. Под ними мигало море, и молния будто падала в самые волны. Саня загляделась на картину далёкой бури, которая где-то свирепствовала на море. А на земле и на небе было тихо, мёртво…
"Когда-то было тихо в моём сердце. И откуда-то взялась, будто из моря вылетела, метель, и страшная, и поэтическая, и мучает меня, и тревожит душу и сердце, и… даёт мне счастье. Вон облака с молнией будто слились вместе с волнами. Неужели и моя жизнь так сольётся с его жизнью?"
Занялось небо на востоке. И Саня готова была в тот миг лететь к милому, сказать ему: "Люби меня вечно! Забудь всё, что я тебе говорила, и дай мне только твоё чистое сердце".
"Завтра я напишу ему, успокою его муки. А какую муку он, бедный, наверное, теперь терпит! Как он любит меня!"
Саня легла в постель на рассвете и заснула тревожным лёгким сном. Солнце взошло. Настал день. Саня встала поздно. Мечты утихли, разлетелись, как фантастические иллюзии, словно русалки спрятались в воде перед солнцем.
"Первая мысль моя о тебе, мой милый!" — думала Саня, проснувшись.
Целый день она ждала и высматривала Комашко, а он не приходил. Гуляя под акациями, Саня вспоминала, что перетерпела её душа за целую ночь, передумала все тревоги своего сердца! Но ясный день вёл за собой ясную рассудительность. Золотые мечты будто разлетались от света солнца. Упорство холодного разума снова возвращалось к Сане. "Нет, не оставлю я своего намерения! Поеду на курсы, откажусь от Комашко, забуду его. Хватит у меня на это силы, хватит упорства… — в десятый раз говорила сама себе Саня. — Не буду ему писать, не буду манить его, не буду даже думать о нём".
Настал вечер; ночь покрывала землю.
И снова роем налетали мечты, и снова тревожили сердце.
"Звёзды мои ясные! Не восходите на небе! Не тревожьте моего сердца, не несите мне мук!" — думала Саня, садясь ночью возле открытого окна.
А звёзды всходили, как и прежде. Ночь навевала поэзию, любовь. Муки сердца снова оживали…
Навроцкий уехал на службу в Кишинёв и обещал снова вернуться через неделю: он надеялся, что Комашко вскоре попросит Саниной руки. Целую неделю Комашко не приходил. Саня мучилась, скучала по свету. Щёки побледнели, лицо осунулось. Весёлость, живость исчезла. Румянец на щеках увял, как вянут цветы на палящем солнце.
IX
Прошла неделя. Комашко узнал, что Навроцкий вернулся на Большой Фонтан.
— Пойду и расскажу старику обо всём, — говорил Комашко Мавродину, сидя на бульваре над морем в вечернюю пору. — Старик меня любит. Может, он уговорит Саню, даст ей совет, заступится за меня и всё-таки убедит её. Душа моя перепечалилась. И сон меня не берёт. Ничто меня не радует. Вон люди гуляют, веселятся, а я один хожу, как неприкаянный, будто ничего не вижу, ничего не слышу.
— Виктор Титович! Если начали дело, то доводите до конца. Ваша судьба для меня — будто моя судьба. Дай вам бог счастливо довести дело до конца, — сказал Мавродин.
И оба товарища замолчали. Оркестр на бульваре гремел. Публика шумела, гудела, как ветер в лесу. Бульвар словно клокотал, как кипяток в котле. А два молодых парня будто ничего не слышали. Они грустно смотрели на широкую чёрную поверхность моря, будто засеянную светлыми точками, что мерцали на разбросанных в море кораблях.
Комашко на другой день под вечер задумал поехать на Большой Фонтан.
— Поеду и я с вами, — сказал Мавродин, — немного развею себя.