едут они на богомолье в Ахтырский монастырь, а по дороге заедут к нам. Захотелось им посмотреть, как мы живем. Хоть они нам и не очень близкие родственники, какие-то там троюродные, но все-таки родственники. И вам они дядя и тетя. Они богатые, у них в Сорочинцах целые хоромы, а детей у них нет. Так вот, детки, когда они приедут, вы им на глаза не лезьте, а когда будут здороваться, поцелуйте ручки, отвечайте только тогда, когда о чем-нибудь вас спросят, а лучше больше в саду да на огороде гуляйте — теперь лето.
— А где они будут спать, папа?
— А спать будут в хате! А вы, детки, в клунe, на сене, теперь тепло!
Это уже хорошо — спать в клунe, на сене, потому что мать боялась нас, малых, одних оставлять в клунe на ночь:
— Еще клуню подпалите!
Спали мы в клунe только тогда, когда мать или отец с нами оставались, а случалось это нечасто.
"Вот если бы дядя с тетей подольше у нас гостили, чтобы в клунe ночевать!" — мечталось нам, маленьким.
Мать прихорошила хату, вымазала пол, посыпала его травой, — пахуче в хате и зелено.
…Вот приехали и родственники. Приехали не возом, а тарантасом, парой гладких, с большими животами вороных коней, а на козлах седой дед с длинными вниз усами, а в зубах у деда трубка-зиньковка.
Отец с матерью вышли к тарантасу, поклонились низенько родственникам, и отец торжественно произнес:
— Милости просим!
А мы, дети, столпились возле сеней, вытаращив на родственников удивленные глазенки.
Подошли родственники к нам:
— Здравствуйте, детки! Да сколько же тут вас! Мы им хором, хоть и не очень в лад, ответили:
— Здравствуйте!
Впервые мы увидели своих богатых, а мы были бедные, родственников.
Чудными они нам показались.
Дядя — маленький, худенький, с рыженькой козлиной бородкой и колючими подстриженными усиками. Глазки у него где-то глубоко в глазницах сидят и оттуда быстро туда-сюда бегают. На голове у дяди картуз с блестящим козырьком. Одет в какую-то странную одежду: длинный-длинный пиджак. Потом уже я узнал, что это сюртук называется. На ногах сапоги "бутылками", блестящие-блестящие — лакированные. А на жилетке — серебряная цепочка, и на ней большие серебряные часы.
А тетя! Из тети можно было бы выкроить не меньше трех штук таких ее дядей. Такая она высокая-высокая, такая она солидная, такая она пышная. А лицо белое-белое, густые черные большие брови ласточкой, и на щеках, когда она улыбнется, большие ямки делаются. Как сбросила она с себя серый от пыли балахон, — на ней мы увидели шелковое голубое платье, длинное аж до пят, подпоясанное золотым, с какой-то чудной бляхой, поясом. А вокруг шеи кружево спускается на плечи и на грудь.
Войдя в хату, гости перекрестились, уселись, и тетя дала матери какой-то сверток:
— Это вам, сестрица!
А потом подозвала нас, детей, и каждому дала аж по три конфеты.
— Скажите же "спасибо", — приказала мать.
— Спасибо! Спасибо! — мы гуртом да за конфеты и в сад.
* * *
Через некоторое время вышел в сад дядя. Он увидел меня, подошел и спрашивает:
— В школу уже ходишь?
— Нет, я еще маленький!
— А читать уже умеешь?
— Нет, еще не умею! Буквы уже разбираю, а еще сказать не умею! Вот с Федькой, со старшим братом, понемногу мы складываем слова. Так Федька этой осенью уже в школу пойдет, а я, может, аж на ту осень!
— Ну, ничего, успеешь еще научиться читать! — говорит дядя.
Дядя с первого взгляда мне не понравился, какой-то он показался мне колючий, неприятный, а оказалось потом, что к детям он относился приветливо и даже ласково, хоть своих детей у них не было.
А может, именно потому он к чужим и тянулся, что своих не было…
Тогда же в саду дядя, гладя меня по голове, и говорит:
— А ты про Сорочинцы слышал?
— Слышал! Да вы же там живете!
— А про Гоголя слышал?
— Про какого, дядя, Гоголя? Нет, не слышал!
— Вот когда ты пойдешь в школу, научишься читать, тогда узнаешь, что в Сорочинцах, где мы живем, родился писатель Николай Васильевич Гоголь, который написал "Сорочинскую ярмарку". И родился он на нашей улице.
Я уже не припомню, говорил ли он еще о чем-нибудь, что написал Н. В. Гоголь, но про "Сорочинскую ярмарку" помню хорошо.
Я уже говорил, почему именно.
И мне тогда показалось, что дядя горд не тем, что был на свете великий Гоголь, а тем, что он родился "у нас, в Сорочинцах", и не на какой-то другой, а на "нашей улице"! Вот какие мы!
А у меня тогда, после дядиных слов, аж внутри запекло — так в школу захотелось, чтобы научиться читать, чтобы скорее про "Сорочинскую ярмарку" прочитать.
Ой, давно, давно, давно это было!
А теперь, когда я смотрю на шесть томов полного собрания сочинений Николая Васильевича Гоголя, что стоят вон в книжном шкафу в глинистой обложке,— всплывают детские годы, хутор на Полтавщине, сорочинские дядя с тетей, ярмарка с палатками, цыганами, конями, "Фиалкой", конфетами, отцовским пятаком, первый слух о сорочинском писателе Гоголе, который "Сорочинскую ярмарку" написал, и болезненное желание скорее научиться читать.
И детское:
— Написал про Сорочинскую ярмарку! Ой, какой же это, наверное, хороший писатель!
Как видите, иногда дети даже в оценке писателя не ошибаются.
Родители у меня были грамотные. То есть они умели читать и писать. Библиотеки дома никакой не было. Из книг, что были у нас в хате, припоминаю только две: евангелие в красном переплете и переплетенный за какой-то прапрапрошлый год журнал "Русский паломник". Откуда он взялся, тот "Паломник", бог его знает. Не припоминаю, чтобы отец когда-нибудь читал евангелие, он только старательно записывал на последнем чистом листочке, когда кто из нас, детей, родился:
"Павел род. 188… году, генваря…"
Когда он записал весь тот листочек, пришлось приклеить еще один, не помещались новорожденные. Мать, припоминаю, очень часто обращалась к "Русскому паломнику". По субботам, вечером, обязательно читался "Паломник".
Другой какой-нибудь книги, которую читала бы мать, не припоминаю.
Двадцать пять лет я помню свою мать, и двадцать пять лет она читала тот же самый "Русский паломник".
Очевидно, интересная книга.
Когда мы уже пошли в школу, научились читать, книги мы брали в библиотеке, что была в местечке при волостном правлении.
Библиотека, правда, была небольшая и на всю огромную волость одна; книги были зачитаны, подклеены, поклеены, переклеены, но все-таки читать их было можно.
Сочинения Гоголя в библиотеке были.
И осуществилась моя мечта.
Я прочитал "Сорочинскую ярмарку".
Это была, наверное, едва ли не первая книга, которую я самостоятельно прочитал.
Разумеется, я взял сборник "Вечера на хуторе близ Диканьки", и как же я обрадовался, когда сразу после предисловия пасечника Рудого Панька первым я увидел "Сорочинскую ярмарку".
Немного не так, как я себе представлял, хотя там все было то, что и на нашей ярмарке.
Только у нас на ярмарке не было "красной свитки".
А Солопиев Черевиков, и Цыбуль, и Хиврь, и Парась, и Грицков — полным-полно ярмарка.
И такие были, что и Солопия с Цыбулей перепили бы, и Хиврю бы перелаяли…
Прочитаны были и перечитаны и "Вечер накануне Ивана Купала", и "Майская ночь", и "Страшная месть" и т. д., и т. д.
С увлечением и с трепетом перечитаны.
А вечерами мы, дети, играли в "красную свитку", пугали всех, бегали, хрюкали, пока, бывало, мать веником не намахается.
Когда мы, старшие, подросли, бабушка наша уже меньшеньким сказки рассказывала, как в свое время и нам: про ведьм, про леших, про водяных, про домовых.
Одним таким вечером я взял книгу:
— Давайте, бабушка, я вам почитаю!
— Почитай!
Я начал читать "Заколдованное место".
Бабушка в страшных местах крестилась и приговаривала:
— Свят, свят, свят!
— Бабушка, чего вы креститесь? Такого не было! Это писатель выдумал!
— Если бы не было, в книгах бы не писали! — ответила бабушка.
Бабушка ясно определила Гоголя как великого реалиста: если бы не было, не писал бы!
Всей своей жизнью и всем своим творчеством Гоголь доказал: если бы не было, не писал бы!
III
Так вот с детства и до старости с Гоголем. Имел ли влияние Гоголь на мое творчество? Ну, а как вы думаете?
Разве может писатель, каждый писатель, а тем более такого жанра, как я, пройти мимо творчества моего великого земляка, Николая Васильевича Гоголя?
И читал, и изучал, и каждый раз удивлялся:
— Откуда бралось, из каких колодцев, из каких источников водопадом било чарующее гоголевское слово?
И Сорочинцы на месте,— да еще какие теперь Сорочинцы! — и Диканька процветает,— да еще какая теперь Диканька! — и в Миргороде уже давно лужа высохла, и уже он не гоголевский Миргород, а чудесный советский курорт, — а другого Гоголя нет!
Неужели Николай Васильевич вобрал в свой талантище весь смех, все чары, всю красоту, все краски жизни? Нет! Нет! Нет!
Николаи Гоголи не каждый год рождаются, подождите, настанет день, когда появятся чарующие советские "Вечера".
Может, они будут не близ Диканьки, а близ Каховки, а если не близ Каховки, то близ Шевченковской МТС, но будут!
Непременно будут!
Слово великого Гоголя не только не умрет, а даст чудесные ростки!
Даст! Даст! Даст!
IV
К юбилейным торжествам по случаю столетия со дня смерти Гоголя мне выпала большая честь работать над переводами драматических произведений великого моего земляка на украинский язык.
Я перевел "Ревизора", "Женитьбу", "Игроков", "Приложения к "Ревизору" и "Театральный разъезд"…
И "Ревизор", и "Женитьба", и "Игроки" в переводе на украинский язык были, но литературоведы считают, что переводы эти не совсем удовлетворительны, переводчики будто отошли от автора, не сохранили в переводах аромата гоголевского слова.
Первым перевел "Ревизора" и первым поставил его в украинском театре корифей украинского театра Николай Карпович Садовский (Тобилевич), один из славнозвездных трех братьев Тобилевичей (Карпенко-Карый, Садовский, Саксаганский).
Сам Садовский играл городничего.
Играл он его знаменито.
Мне доводилось видеть "Ревизора" в театре Н. К. Садовского.
Хлестакова тогда играл (тоже чудесно!) ныне народный артист СССР Иван Александрович Марьяненко.
Рассказывали, что знаменитый Давыдов, тогда артист петербургского императорского Александринского театра, один из лучших городничих, приезжал в Киев смотреть, как играет городничего Садовский, и восхищался его исполнением роли А. А. Сквозник-Дмухановского.
Перевод Николая Карповича Садовского действительно-таки, по нынешнему времени, местами устарел и нуждается в обновлении.
Других переводов мне не довелось читать.
Судить, разумеется, о своей работе я не буду, скажу только, что никогда я так не волновался, работая в литературе, как волновался я, переводя произведения Гоголя.
Сохранить красоту, очарование, аромат гоголевского слова — трудная это задача.