"ЗАЧЕМ МНЕ ЧЕРНЫЕ БРОВИ"
Сижу вот как-то под вечер на Владимирской горке, смотрю на широкие заднепровские просторы, на голубые леса и на чудесный горизонт…
Сижу себе и думаю, как бы это так сделать, чтобы прожить еще по крайней мере хоть лет с полсотни…
В этот момент кто-то ко мне подходит и кто-то мне говорит:
— Доброго вам вечера!
— И вам, — говорю, — доброго вечера!
Смотрю — знакомая девушка. Молодая и красивая. Черноокая и стройная.
— Садитесь, — говорю, — да любуйтесь красотой этой ослепительной.
— Спасибо, — говорит. И села.
Посмотрел я на молодую, красивую девушку, и так я ей позавидовал.
"Какая, — думаю себе,— счастливая! Жить ей, жить и еще раз жить. Сколько же еще она чарующего и прекрасного увидит".
Сидим, пейзажами любуемся, разговариваем…
А если признаться вам по правде, девушка эта работает в одном из киевских театров и превосходно поет.
Я и говорю ей:
— Голубушка моя молоденькая! Такой чудесный вечер. Спойте что-нибудь такое потихоньку. Простите, — говорю, — за такую просьбу: оно, конечно, приятнее петь для молодого, но уж простите старому: лирика, — говорю, — очень на меня напала. Будьте так добры!
— С охотой, — говорит, — спою, потому что и у меня, — говорит, — настроение печальное.
И запела:
Зачем мне черные брови, Зачем карие очи. Зачем годы молодые, Веселые девичьи?..
Пела она чудесно. Столько было в голосе грусти, жалости, боли, что аж сердце у меня зашлось.
И все же в эту минуту как раз не такой мне песни хотелось — думал я все время о другой и даже, когда эту девушку увидел, позавидовал, — говорю же, — ее годам молодым.
Сердечно я ее поблагодарил за пение да еще прошу:
— Голубушка моя молоденькая! Чего же вы такую грустную запели? Вы бы, может, какую-нибудь другую, повеселее, если ваша ласка.
Сидит она, задумалась, сижу и я, размечтавшись… И вот девушка начинает, и я снова слышу:
Зачем мне черные брови, Зачем карие очи?..
А в голосе еще больше жалости, еще больше грусти, отчаяние будто прорывается…
Пропела, тяжело вздохнула и замолчала… "Что такое?" — сам я себе подумал.
Посмотрел на очаровательную молодую девушку, а у нее на глазах слезинки дрожат. Сидим, молчим…
Я уже не прошу ее петь, потому что вижу: у девушки какое-то горе.
А она через несколько минут снова:
Зачем мне черные брови?..
Я не выдержал.
— Голубушка! — аж крикнул. — Что вы, в самом деле: "Зачем да зачем мне черные брови?" Да побойтесь бога! Самое лучшее, самое милое в человеке — его молодость. Да еще когда при молодости черные брови, карие глаза и такой голос… Да целый свет завоевать можно!
А она мне печально:
— А я каждую минуту молюсь, чтобы поседели мои брови, потускнели мои глаза и чтобы годы мои молодые, веселые девичьи, скакнули вперед лет хотя бы на сорок.
— Безумная! Зачем вам это?
— Я бы тогда главные роли и премьеры в опере пела. А то же мне придется, как и той артистке, что в "Синей птице" сорок лет Насморка играет…
— Неужели, — спрашиваю, — так трудно молодежь выдвигается? Я слышал что-то совсем другое!
— А у нашего театрального руководства мнение другое. Помолчали.
А потом девушка говорит:
— Знаете, я, наверное, уже неврастенией заболела.
— Почему вы так думаете?
— Да сегодня,— говорит, — ночью такое привиделось, что и до сих пор успокоиться не могу. Анна, Шевченкова Наймичка, ко мне приходила. Подошла к кровати, наклонилась и говорит: "Девочка моя молоденькая! А почему же ты меня в театре не споешь? Была, — говорит, — я сегодня в опере, посмотрела да аж задрожала" вся, как увидела себя на сцене. Слава тебе,— подумала я, — господи, что я сына Марка в молодые годы родила, а то в таких годах очень бы мне уже трудно было. Спой, — просит, — да сыграй мне, дитя мое, — так хочется снова молодой себя увидеть!"
Проснулась я, вскрикнула: "Анна?" Смотрю — никого нет, только дрожат у меня руки да волосы ко лбу прилипли.
— Да успокойтесь, — говорю, — будет хорошо и ладно!
— Вряд ли будет!
— Неужели вы такая уж, — спрашиваю, — бесталанная? А она мне:
— А вы думаете, что "Бесталанной" лучше? Третьей ночи "Бесталанная" ко мне приходила. Пришла и говорит: "Разве же я в свои годы так обнимала Гната, как обнимает его теперь София на сцене… Я же молодая тогда была, да быстрая, да веселая, да горячая. Попробовала бы такая уже себе в годах Варка отбить тогда у меня Гната… Черта лысого! А теперь понятно, почему отбила, — потому что Гнату же теперь все равно, к кому ему, — то ли к Софии, то ли к Варке, потому что и той с гаком, и той с перегаком.
— Вот, — говорю, — какая вам суета!
— Э, — говорит, — "Суете" лучше. В "Суете" ведь все действующие лица — одна семья — Барильченки. Семья дружная, богатая, им нетрудно сестру в гимназии до сорока лет учить. Что им! А мне работать надо.
— Неужели, — говорю, — старшим лучше?
— Старшие у нас только то и делают, что молодеют.
Тогда я подкашлянул и говорю:
— Так, значит, я, в моих годах, вроде как герой?..
— Да еще какой! — говорит. — Просто "душка". Да если бы, — говорит, — вас в театр, так вы Ахилл, Орленок и Назар Стодоля!
Я еще раз подкашлянул и запел:
По дороге жук, жук,
По дороге черный,
Посмотри-ка, девушка,
Какой я проворный!
Так мы и домой пошли.
Она, ей двадцать три года, пела:
Зачем мне черные брови,
Зачем карие очи?..
А я, мне не двадцать три года, пел:
Посмотри-ка, девушка,
Какой я проворный!..
"И ЖИВЫ ЕЩЕ, И ЗДОРОВЫ ВСЕ РОДИЧИ ТЫКВЕННЫЕ"
Ну чего меня, скажите на милость, снова понесло на киевский пляж?
Чего я там не видел?
Еще в прошлом году сам себе слово дал, что не поеду я на киевский пляж, потому что очень здорово в лодке придавили, а к тому же схватил меня кто-то в воде за трусы.
Я вырвался и говорю:
— Да я еще не тону! Чего вы меня хватаете?
— Я вас не хватаю, — говорит, — я только прошу посоветовать, как мне квартиру вернуть?
А в этом году и до воды не доехал, — в фуникулере начались квартирные дела. Приехал на пляж.
Иду себе берегом, ищу места, зацепился ногой за чей-то бюстгальтер, упал на какое-то ожирение сердца, огрел меня кто-то раскрытым зонтиком, я со спицей в трусах раздавил чьи-то модельные туфли.
Только-только вскочил на ноги, а меня снова зонтиком.
— Отдай спицу! — кричит.
Выскочил-таки кое-как на полянку. Смотрю, — чудная какая-то кучка народа лежит на солнце, греется.
Не похожа на киевлян, а будто что-то знакомое. Я стал, смотрю.
А какой-то такой плотненький человечина спрашивает:
— Чего вы смотрите?
— Да будто, — говорю, — что-то знакомое. А не угадаю.
— А вот угадайте!
— Да как же голого угадаешь? Голые — они все одинаковые. Никак не отличишь… Если бы в одежде,— может бы, и разобрал. А кто же вы такой?
— Да я же Шельменко! Денщик! Разве не узнали?
— Ааа! А возле вас это кто?
— Да все же старые ваши знакомые! Вон Гриць из "Ой не* ходи…", а это Непокрытый Иван из "Дай сердцу волю…". Помните?
— А как же! А вон тот с кнутиком?
— Да это же Сурма Терешко. Из "Суеты"!
— А Матюша же где?
— Да пошел искать "предлинную хворостину" для гусей.
— А вон тот кто?
— Это Мартин Боруля с Омельком!
— А храпит это кто так?
— Грицю, толкни его, чего он так вот на все завороты? — обратился Шельменко к Грицю.
Гриць легонько толкнул храпуна под бок.
Тот подскочил, фыркнул, пригладил волосы под крышку, подул на усы, чтобы в рот не лезли, и, не раскрывая глаз, начал:
Дед рыжий, баба рыжая, Отец рыжий, мать рыжая.
— Ааа! Здоровы были, дядька Макогоненко! Как поживаете?
— Загораю!
— Ну и как?
— Без сермяги печет.
— А вы бы сермягу взяли!
— Не дает зав костюмерным цехом. А оно мне в трусах вроде как и без ничего. Стыжусь! Я, как видите, еще поверх трусов и лопухом. Вот довели!
— А женщины вон за вами ваши?
— Да наши же!
— Кто же это?
— Цыганка Аза, Богуславка Маруся, Бесталанная, Лимеровна…
— Что же вы тут делаете?
— Да, понимаете, театры же вот в отпуск пошли, а мы и себе отдыхаем, потому что так нас заездили за это время, что с ног падаем. Думали куда-нибудь на курорт — путевок не дают, руководство театров путевки поразбирало. Так мы вот на песочке.
— И ничего?
— Да оно ничего. Только ведь грустно. Сидишь все и думаешь, когда же уже "положение" будет, все "сватанье да сватанье", — говорит Шельменко.
Терешко Сурма подвинулся, щелкнул кнутиком.
— Придется, — говорит, — наверное, и будущий сезон лаперить да ламерить! В этом сезоне четыре кнута побил, а амортизацию задерживают. Матюша уже вырос, ропщет: "Не "кататиму", — кричит, — я больше "гуси". Да оно и не удивительно — парень уже, женить пора, а за него никто замуж не хочет. Девушки говорят: "Боимся! Брось "предлинную хворостину", а то еще огреешь!"
Мартин Боруля долго на меня смотрел, а потом осторожненько так:
— Скажите, пожалуйста, уважаемый пан, нельзя ли мне уже на пенсию подавать? Я так себе прикидываю: как буду я уже на пенсии, так я тогда сам себе хозяином буду, захочу — играю, захочу — не играю. Не без того, конечно, чтобы когда-нибудь не сыграть, но не год же в год, не день в день, как теперь. Да еще и провидишм в театре! Очень тяжело. И как я должен писать в прошении: Беруля или Боруля?
— Пишите, как знаете. В Комитете искусств вряд ли знают, как правильно!
— А мне как, — вмешался в разговор Омелько, — и дальше крутить себе голову, чего пану надо: коня или кобылу? Доколе же оно…
Боруля вскипел:
— Чего пан прикажут, того и будешь запрягать!
— Да оно, пан, так… Но ведь говорили, что уже скоро будет современный репертуар, так тогда же уже машинами ездить будут, тогда уже конь или кобыла, так оно уже и не то… Уже же говорят давно это, как его, антер… онтер… Нет, не выговорю!
— Эх ты, мужва! Энтер… Онтер… И не энтер, и не онтер, а унтервью! — Боруля ему. — За панские слова берешься!
— Ну, а как ты, Иван? — обратился я к Непокрытому из "Дай сердцу волю, заведет в неволю".
— Играю понемногу. Мне что? Я человек смирный, я всех люблю! Мне ничего! Вот только культя моя, деревяшка, немного уже склонилась. Не выдерживает. Истерлась и натирает… Нельзя ли мне протез как-нибудь сделать? Говорят, теперь алюминиевые делают, легонькие! С таким бы протезом я бы вприсядку танцевал бы! Пусть меня бог убьет, танцевал бы!
— Напишите, — говорю, — заявление.
— Куда?
— Да в Комитет по делам искусств.
— Это что унтервью о современном репертуаре дает?
— Ага.
— А будет?
— Что? Протез?
— Нет! Современный репертуар!
— Наверное, будет. Интервью есть, значит, и репертуар будет.
— Ну, спасибо вам! — поклонился мне Иван Непокрытый, скорбно склонил голову и поковылял. А из глаз у него слезы только — кап! кап! кап!
— А чего же это ваши девушки: Аза, Богуславка, Бесталанная, Лимеровна, — чего они аж под кусты попрятались?
— Да видите, у них купальных костюмов нет.