П. Романюк. — Я же двадцать лет честно… и голова болит! Дайте хоть пирамидону принять!
— Да вы не бойтесь! Я по-хорошему! Берите пирамидон, берите кувшин с квасом, все берите!
— А голову сельсовета, Наталку Никитовну, брать?
— Я с радостью и сама поеду! — подбежала Н. М. Ковшик.
— Да к нам и гости как раз приехали: писатель Батура, художник Верба! Как же нам быть?
— А люди подходящие?
— Хорошие люди! Лауреаты!
— Берите и их! Все забирайте и едем…
— А рыбаков, а бригадира Ветрового?
— Я же говорю — всех! До последнего!
— Да они же без речки, без шалаша, без лодок не могут!
— За вашими хатами, за речкой, за садками, за всей вашей природной красотой талантливый народный художник А. Г. Петрицкий уже поехал! Все заберет! Да еще и подкрасит, — еще лучше будут!
Тонкий и наблюдательный художник А. Е. Корнейчук принес в театр целые глыбы нашей прекрасной колхозной жизни и говорит:
— Вот она какая! Располагайте ее по мизансценам и показывайте!
Сидишь в театре и пьешь, буквально упиваешься всем тем, что видишь, что слышишь, что переживаешь вместе с героями "Калиновой Рощи".
Простыми, душистыми словами о сложных и серьезных вещах говорит автор, а потому, что просто, по-человечески сказано, потому оно такое глубокое и убедительное.
А как оригинально, просто и мудро показано и разрешено чувство дружбы между матросом Ветровым и писателем Батурой в очень сложной ситуации любви к девушке…
А отношение матери, Н. М. Ковшик, к любви дочери Василины с художником Вербой?1
Все это новое, свежее, правдивое.
Одним словом:
— Вот так бы и мне хотелось! А как…
Да что — я вам нанялся про "Калиновую Рощу" рассказывать?!
Пойдите сами да посмотрите!
IV
Актерская игра? Правильная игра! Да и все!
Оценка зрителей такая (я, простите, подслушивал):
— Ю. В. Шумский? Орел-артист!
— Орел, говоришь? Не орел, а зверь-артист! Ты посмотри, как Ю. В. Шумский своим Романюком Кондрата Галушку съел!
Я сам себе и подумал: "Большая была опасность у Ю. В. Шумского из Романюка Галушку сделать! Блестяще вышел победителем! Дал Романюка верно, крепко, правдиво, с тонкими штрихами и нюансами".
Н. М. Ужвий?
Один зритель говорит другому:
— Вот урезала Наталья Михайловна, спасибо ей!
Я не знаю из теории сценического искусства, что значит термин "урезала", но, судя по выражению лиц собеседников, по блеску их глаз, по всему их восторгу, думаю, что термин "урезала" — положительный.
А П. М. Нятко?! Это же надо "изобразить" такую Агу, что уже ее трудно переагакнуть!
А В. Добровольский? А Е. Пономаренко? А Яковченко? А Кусенко? А Братерский?! А… А… А…
Я тут оставлю место, а вы уже всех актеров (по алфавиту) пропишите сами.
Талантливая работа Гната Петровича Юры есть большой шаг вперед театра имени И. Франко.
Оформление? Смотрел бы вот так да и смотрел на А. Г. Петрицкого, да и смотрел! Чудодей! Хоть бы хоть раз Петрицкий что-нибудь плохо оформил. Для штуки! Не умеет!
Для зрителей "Калиновая Роща" — большая радость.
Единственная в пьесе опасность: кое-кто, когда его будут посылать в село, может вместо села пойти на "Калиновую Рощу", а потом доклад напишет. И все поверят, что он в селе был, еще и командировочные дадут.
Чего от пьесы хочется?
Хочется, чтобы таких пьес было много!
Чего в пьесе нет?
Того, чего ей и не нужно!
Спасибо автору и театру за минуты настоящего наслаждения.
МНОГАЯ ЛЕТА ПОЭТУ!
I
Шестьдесят лет Павлу Григорьевичу Тычине. И сразу все:
— Кому?! Павлу Григорьевичу?! Тычине?! Не может быть!
— Метрика!
— А, что вы там про метрику?! Какая может быть метрика для "молодого, молодого, молодистого"?!
Великий и славный путь поэта.
Много времени прошло с тех пор, "как упал же он с коня" "на майдане у церкви", а и до сих пор поет поэт на радость нашу полным голосом.
Арфами, арфами — золотыми, голосистыми — отзываются поэтовы рощи, самозвонные, и весна ему была и есть душистая, цветами-жемчугами закосиченная, и был бой огневой, и как твердо стоял, словно сталь, в том огневом бою поэт, вот почему и ровесники, и молодое поколение, поздравляя юное его шестидесятилетие, многоголосым хором, как один, счастливо произносят:
Славим день, Мы поем, Звоном встречаем День! День.
Славим день шестидесятилетия нашего поэта. Приходят поэтовы друзья, приходит народ, а радостнее всего, что
Идут, идут рабочие веселой походкой…
Идут, чтобы приветствовать поэта.
2
На заре жизни своей поэтической спрашивал поэт:
Что месяцу звездочки говорят ясненькие? Что шепчут цветы ночью над рекою? О чем вздыхает ветер? Что слышат туманы?
Поэт хотел знать обо всем: и о чем гомонит ручеек, и о чем шепчут листочки, о чем камыш звенит грустную песню…
Ой, как много хотел поэт знать…
О чем ревет ветер, рыдают деревья, плачет травица, и чьи слезы-росы?..
И все познал поэт…
А какой же большой, какой долгий и славный путь прошел поэт, чтобы встать во весь рост, чтобы вот так раскрытыми остро-нежными глазами глянуть вокруг и сказать:
Ведь это уже не дивно, что мы твердо, супротивно, властно встаем…
Потому что нас партия ведет, и мы смело, уверенно, непоколебимо
Оживляем горы, воды, отстраиваем заводы, растем же мы, гей!
Растем…
В том-то и сила поэта, в том-то и слава поэта, что, постигнув, отчего скрипят и рыдают деревья под ветром, кому улыбаются розы красные, и не только сам постигнув, но и читателям обо всем этом песенным словом рассказав, он, поэт, пошел дальше, дальше, дальше — на общественный путь, на бурный путь, — чтобы грозно, громово сказать:
За всех скажу, за всех переболею…
3
Счастлив поэт, что в дни его юности передалась ему радость за него в глазах Михаила Михайловича Коцюбинского…
С каким восторгом вспоминает поэт о своем знакомстве с великим писателем-демократом, другом Максима Горького:
Разлитая
в глазах его за меня радость — сразу передалась и мне. Богатая душа его отозвалась…
Через эту радость за поэта в глазах М. М. Коцюбинского так трепетно и нежно заиграли "Солнечные кларнеты".
Богатая душа Коцюбинского перелилась в юную поэтову душу, которая расцвела "Плугом", зашумела "Ветром с Украины", налилась до краев любовью к народу, к земле…
Ах,
никого так я не люблю, как ветра ветровенье, его пути, его боленье и землю, землю свою.
Совершенно естественно и закономерно, что любовь к народу, любовь к своей, к советской земле привела поэта в ряды славной большевистской партии, народной партии:
Большевизированной эры пионеры, пионеры — партия ведет, партия ведет.
И уже вместе с Коммунистической партией, под ее руководством родились "Чувство единой семьи" и "Сталь и нежность" для того, чтобы "Побеждать и жить".
4
Шестьдесят лет поэту.
Ой, не говорите об этом никому, потому что никто не поверит! Так было:
— Розанный!
— Молодой!
А разве это не молодо:
Я получил награду. Что скажу своему народу? Только то, что я с ним Буду жить жизнью одной. Буду песней звенеть, И мужаться, и мужнеть — через долгие мосты переходить и расти.
И живет поэт одной жизнью с народом, звенит молодо песней и растет…
С любовью к народу, к партии, с песнями о народе, о партии живет и растет наш поэт.
Для того он живет и растет, чтобы полным и могучим голосом заявить:
Я есть народ, которого правды сила Никем завоевана еще не была. Какая беда меня, какая чума косила! — а сила снова расцвела.
Чтобы жить — ни у кого права не спрашиваю. Чтобы жить — я все кандалы разорву. Я утверждаюсь, я утверждаюсь, потому что я живу.
Живите, поэт! На радость народу, на славу советской литературы!
Долгого вам века и журавлиного вам крика!
P. S. А теперь, дорогой Павел Григорьевич, позвольте мне вас обнять и крепко пожать вашу руку.
Вы не очень гордитесь, что вам уже шестьдесят, потому что кое-кому уже и шестьдесят второй…
И не старайтесь того кое-кого догонять!
Пусть вам будет лучше ровно двадцать лет. Тогда и кое-кому пойдет двадцать второй! А это значительно, между прочим, веселее, чем шестьдесят второй.
Сердечно вас поздравляю!
ВСЯ ЖИЗНЬ С ГОГОЛЕМ
1
Когда я впервые услышал о Гоголе? Ой, давно, давно, давно!
Еще и в школу я не ходил, как впервые узнал, что в местечке Сорочинцах родился писатель Николай Васильевич Гоголь, что писал книги и написал "Сорочинскую ярмарку".
Почему именно больше всего поразило меня, что Гоголь написал "Сорочинскую ярмарку"? Не "Ревизора", не "Тараса Бульбу", а именно "Сорочинскую ярмарку"?
Ярмарка в нашем местечке была для нас, детей, большим праздником, потому что отец давал нам на ярмарку по целому пятаку, и — боже мой, боже мой! — сколько же можно было на тот пятак полакомиться: и "Фиалки" под палаткой выпить, и "брусиков" купить, и конфет барбарисовых аж пять на копейку, и той большой-большой конфеты, длинной, круглой, что золотом обкручена, да еще и с обоих концов у нее золотые кисточки. А коники-пряники, розовые с золотом, аж два на копейку! А цыгане и кони! А карусели! Ах, ярмарка — детская мечта!
И вот в Сорочинцах родился писатель, который про ярмарку написал! Значит, и про "Фиалку", и про коней, и про цыган, и про "брусики", и про конфеты, и про карусели?
Какой же это, наверное, хороший писатель!
Вот бы почитать! Хоть бы скорее в школу!
Родители мои жили на небольшом хуторе возле большого местечка бывшего Зеньковского уезда на Полтавщине.
До Сорочинцев от нас сорок пять километров, до Полтавы — семьдесят пять, до Диканьки — шестьдесят.
Отец, — мы, дети, об этом знали, — ездил и в Сорочинцы, и в Полтаву.
В Сорочинцах жили какие-то наши родственники, в Полтаву отца по разным делам посылала барыня, а о том, что на свете есть Диканька, мы узнали с этикетки на пивной бутылке, где по складам вдвоем со старшим братом с трудом прочитали: "Пиво Диканьского завода князя Кочубея, м. Диканька".
И тогда к матери:
— Мама, что такое князь?
— Мало мне с вами хлопот, чтобы я еще князьями себе голову сушила! Побеги посмотри, не в шкоде ли гуси. Да нос вытри, князь ты мой замурзанный!
Может, мне тогда было пять лет, может, шесть, а только помню, в один летний день в хате у нас началась какая-то необычная тревога, отец что-то потихоньку говорил матери, мать охала, ахала, хваталась за веник подметать хату и спрашивала отца:
— Да что же они хоть едят? Чем мы их угощать будем?
А отец спокойно отвечал:
— То будут есть, что и мы едим!
Только вечером выяснилась причина такой в нашей хате тревоги.
За ужином, когда вся семья была в сборе, отец сказал нам, детям, а нас, отцовых и материнских детей, сидело за столом немаленько, ужинали не из одной миски, а из целых трех:
— Вот что, детки! Приезжают к нам в гости сорочинские дядя и тетя.