И неудобно! Так вот они кто корсеткой, кто очипком поприкрывались и отдыхают.
— А можно к ним?
— Почему нельзя? Можно! Только ведь они очень утомлены, все время спят. Да и теперь, видите, ни одна не шелохнется!
— Ну, пусть, — говорю, — когда-нибудь в другой раз!
Вдруг вскакивает Гриць из "Ой не ходи…". Лихо так подходит:
— Вот что я хочу вас спросить, пан-товарищ!
— А что такое?
— Не будет ли нам уже когда-нибудь демобилизация? Не успел я ответить, как из репродуктора:
Ой не ходи, Грицю, Да на вечерницы, Потому что на вечерницах Девки-чаровницы..
— Ой, не могу! — вскрикнул Гриць и бросился к Днепру. — Вынырну, как кончит! — да шубовсть в воду!
КОСТЬ КОШЕВСКИЙ
Умер Кость Кошевский.
Теперь вот всматриваешься в ряды наших работников на необъятном поле нашей культуры и видишь: поредели эти ряды, не видно плотной Костевой фигуры, пустота в первых рядах на том месте, где еще недавно стоял Кошевский, и пустота немаленькая, будто то место занимал не один человек, а несколько их…
И жалко, и жаль берет, и грусть охватывает…
Лично я давненько знал Костя Петровича Кошевского.
Был он тогда стройный и молодой, высокий и гибкий, с буйной шевелюрой и большими, веселыми, горячими голубыми глазами…
Было это в 1914 году.
Тогда и у таких, как я, еще не было таких лысин, и им хотелось каждый вечер петь что-нибудь веселое.
Приехал Кость Кошевский из Донбасса. Кажется, то ли из Алмазной, то ли из Алчевской.
Работал он там на шахте, бунтовал в шахтерском драмкружке, драмкружок для его натуры показался тесноватым, — бросил он все: родителей, шахту, работу, драмкружок и полетел завоевывать Киев.
Прибыл он во фраке и в блестящем цилиндре, в выглаженных брюках и в лаковых ботинках.
На нас, что тогда фельдшерствовали и экстерничали, чтобы в университет пробиться, посмотрел сверху вниз и бросил:
— Городскими называетесь! Столичные! А посмотрите-ка на себя! Спите!
Смотрели мы на этого красавца-парубка и думали:
"И где оно такое взялось? Кто их таких рожает?"
Подружились!
И сколько же тех бесед было! Да каких бесед! Из уст не слова летели, а огонь, из глаз — искры, сердца пылали, души грудь распирали, мысли мозг рвали на клочья!
Чего только не желалось, чего только не хотелось!
А больше всего, — это уже по секрету, — хотелось есть, потому что как раз этой еды, — не духовной, а просто сала! — было очень и очень мало.
Цилиндр — оно неплохо, хорошо, что и фрак, — а чай без сахара не очень вкусный, хоть и при приподнятом настроении.
И вот метаморфоза с Костем на глазах: продается цилиндр, и фрак, и лаковые ботинки, утихомиривается внешний бунт, стихает самоуверенность ("Я, мол, вас всех завоюю, потому что я все знаю!"), и начинается учение.
Не отчаяние, что не признали за "гения", не разочарование, а понимание своего настоящего положения и учение.
Работа, чтобы дойти до того, о чем мечталось, чтобы добиться того, о чем думалось, что уже готов!
Книги, библиотека, театры, лекции…
И работа, работа, работа!
Когда бросишь взгляд назад, пересмотришь весь путь, который прошел Кость Кошевский, — аж согнешься, вспомнив, сколько труда перевернул этот человек, чтобы дойти до того, о чем мечталось в те времена, когда на голове лихо торчал цилиндр и молодую грудь облегал "хорошо сшитый фрак"…
И таки Кость своего добился!
Из шахтера до вершин искусства!
Не так это, дорогие товарищи, легко!
Со ступени на ступень, все вверх, вверх, вверх…
Ясное дело, что не бегом, не галопом, потихоньку, с трудом, оступаясь, тяжело дыша, но все же вверх, вверх, вверх…
Как по-настоящему любил Кость Кошевский книги, картины, скульптуру!
Ну и, само собой разумеется, театр! Как он много читал!
И как же больно, что, дойдя до того состояния, когда уже можно было дать для театра и для культуры свое, выстраданное, выработанное, — остановилось сердце…
Много Кость Кошевский сделал.
Об этом напишут специалисты.
Мне только хотелось вспомнить прекрасного человека, доброго друга, большого трудягу, плотную фигуру нашего культурного фронта, которая так невовремя и преждевременно нас покинула.
Земля Советской Украины не будет для Костя Кошевского тяжелой.
ПЯТИДЕСЯТИЛЕТНЯЯ ЮНОСТЬ
Анатолий Галактионович Петрицкий 20 июня 1945 года отпраздновал 50-летие своей жизни и 30-летие творческой работы.
Пятьдесят лет жизни — это не старость, хоть Анатолий Галактионович уже белый, а вот тридцать лет работы — это уже вообще многовато. А если бросить взгляд на творческое наследие художника Петрицкого, то сам собой появляется вывод, что это таки очень много. И недаром у Анатолия Петрицкого на груди два ордена. И недаром он имеет высокое звание народного художника СССР.
Двадцатилетним юношей (в 1915 году) художник Анатолий Петрицкий оформлением благотворительной "Украинской яр* марки" в Киеве, своим "Казаком Мамаем", "Брутом с бандурой" и "Царем Китоврасом" громко заявил:
— Вот какой я!
И имел право так заявить, потому что сразу принес и в красках, и в темпераменте, и в манере оформления театрального зрелища свое, только ему принадлежащее.
Это "свое", одному ему присущее, Петрицкий пронес на протяжении тридцатилетнего творческого пути, все дальше расширяя его, углубляя и совершенствуя, чтобы приветствовали его на его юбилее как настоящего мастера, талантливого и плодотворного, горячего и трепетно-беспокойного…
А какой путь! Творческий путь! "Ярмарка", театр гротеска и интермедий, "Вий", "Пышный пирог", "Ой не ходи, Грицю", "Тарас Бульба", "Красный мак", "Корсар", "Золотой обруч", "Князь Игорь", "Сорочинская ярмарка", "Царь Эдип", "Дон Карлос", "Богдан Хмельницкий", "Каменный гость", "Черевички", казахский "Жальбир", "Миссия мистера Перкинса", "Лилея"…
Очень много сделал он — и пусть над этим работают искусствоведы, а для нас радостно и приятно, что он еще много даст, что ему только пятьдесят лет, что он хоть и белый, но юноша — юноша и душой, и руками, и стремлениями.
Анатолий Галактионович не только театральный художник. Он и блестящий станковист. Его картины ("Инвалиды" и др.), его портреты восхищали посетителей и наших советских выставок, и выставок Парижа, Женевы, Балтимора, Нью-Йорка и других больших городов.
А. Г. Петрицкий — художник, общественный деятель, пламенный патриот, — он как раз в расцвете сил, в расцвете своего чарующего таланта. А это значит, что он нас еще и будет чаровать, и будет радовать, и немало еще сделает для советского искусства и, главное, для народа. На то он и народный…
О СТЕПАНЕ ОЛЕЙНИКЕ
Вышла из печати книжка — сборник юморесок Степана Олейника "Наші знайомі".
— Напишите, — говорят мне,— про книжку "Наші знайомі" рецензию!
А я и говорю:
— Не напишу я про книжку "Наші знайомі" никакой рецензии, потому что вообще писать рецензии не умею, да к тому же еще и не очень люблю я рецензии, даже положительные, а уж что до отрицательных, то они мне просто-таки какие-то неприятноватые!
Пусть рецензии о книжках пишут литературные критики, потому что они для того обучаются, а вот поговорить по поводу книжки "Наші знайомі", давайте, если хотите, поговорим, потому что говорить есть о чем.
Книжка "Наші знайомі" Степана Олейника — хорошая книжка..
Хороша она и тематикой своей, и языком своим, и тоном, и настоящим, глубоким своим юмором, юмором оригинальным.
Степан Олейник умеет люто посмеяться над врагами, умеет ласково согреть теплой своей улыбкой советского человека.
Кто хочет в этом убедиться, пусть возьмет и прочитает книжку.
Есть в книжке вещи более сильные, есть более слабые… но это уже рецензия! Не умею!
А. Е. Корнейчук, председатель Союза советских писателей Украины, на Втором Всеукраинском съезде писателей очень правильно сказал о Степане Олейнике как о весьма одаренном юмористе.
На нашем советском сатирико-юмористическом фронте мы наблюдаем очень интересное явление, которого не знала дореволюционная сатира, которого не знает и сатира буржуазно-капиталистических стран.
В нашей советской юмористической литературе родился положительный герой.
Такой юмор есть почти у всех советских юмористов (Воскрекасенко, Белоус), но не самым ли тонким мастером такого юмора является как раз Степан Олейник.
Прочитайте в "Наших знакомых" его "Императора", "Василия Хомича" и другие вещи, и вы увидите, что… но это уже рецензия! Не умею!
Положительный юмор в юмористической литературе — очень интересное явление, новое, своеобразное, оно расширяет горизонты жанра сатиры и юмора, дает ему новые пути, новые свойства.
Много еще нужно нам бороться сатирой с внешними врагами. Немало также придется нам вложить энергии в борьбу с остатками мелкособственнических пережитков в быту и в сознании людей, но придет же время, когда весь бурьян выкорчуется на земле.
Тогда как: юмора не будет, смеха? Ого, еще какой будет!
Но это будет смех утверждающий, радостный, ясный, теплый…
Советские юмористы его и начинают. И среди них — Степан Олейник.
Степан Олейник давненько уже работает в советской литературе, но как-то оно случилось так, что книжки его появились вот только в последние годы.
В чем дело?
Не знаю, в чем дело, однако хочется обратиться к тем товарищам, к кому попадают произведения наших молодых авторов, начинающих:
— Не задерживайте талантов! Пусть растут!
Один микробиолог мне говорил, что если самую буйную лирику положить в ящик лет на пять, она высыхает и превращается в сено, которого даже козы не едят.
А если зашухлядить на такой срок сборник самых юмористических юморесок, на юморесках начинают дрожать слезы, автор тех юморесок лысеет, начинает ставить своих внуков на колени и может даже до того разнервничаться, что вставит себе утром женины зубные протезы, а потом кричит на всех:
— Чего я рот закрыть не могу? Какой же из него юморист? Задержали, выходит, в росте!
Со Степаном Олейником этого, хвала судьбе, не случилось, но забывать об этом не следует.
Это не значит, что когда к редактору явится молодой кудрявый человек, подаст тетрадь со стихами и решительно заявит: "Я — гений! Вот стихи!" — то обязательно нужно сразу звонить директору издательства "Радянський письменник", чтобы снаряжал самолет везти стихи в печать.
Даже когда тот молодой человек подаст справку от домоуправа, что, мол, житель дома № 40 по улице Зеленой Иван Красунь действительно гений, что подписью и печатью свидетельствуется, и тогда даже не надо хвататься.
Надо сказать такому "гению":
— Садитесь, пожалуйста! Покажите язык! Скажите: "А!" — И так ладком к нему, ладком: — Гения, мол, еще не видать, а так вроде "что-то куда-то лезет".
Литература, в том числе и юмористическая, деликатная штука: недоберешь — плохо, переберешь — еще хуже…
Надо, чтобы было "самое враз!" И надо, чтобы все было вовремя!
В резолюции Второго съезда советских писателей Украины отмечено, что "со значительными достижениями пришли к съезду писатели, работающие в области юмора и сатиры…".
Я думаю, что такая высокая оценка съездом работы украинских советских сатириков и юмористов не посбивает им их шапок набекрень, и в дальнейшем они будут носить свои шапки скромненько, сильнее настаивая на том, чтобы больше было таких книжек, как "Наші знайомі".
Я также думаю, что все талантливые украинские сатирики и юмористы знают определение Шолом-Алейхема, что такое талант.
"Талант, — говорил Шолом-Алейхем, — это такая штука, что если она есть, так она таки есть, а если ее нет, так ее нет…"
Знают они также и другое определение таланта — Максима Горького:
"Талант — это работа!"
Следствием соединения двух вышеупомянутых определений — "когда он есть" плюс "работа" — и бывают такие книжки, как "Наші знайомі".
Кое-кто из писателей-юмористов задумывается:
— Почему, — мол, — сатиру и юмор ставят на последнее место? Вот и в докладе т.