Категорически!
Хоть на голову, думали мы себе, пусть Чемберлен станет, пусть монокль наденет еще на один глаз — не будем, сказали мы себе, обращать никакого внимания ни на его монокль, ни на его цилиндр. И на Болдуина не обращаем. И на Черчилля, и на Хикса… Будто их совсем нет.
Когда один из наших сотрудников как-то заявил:
Да мы ж всех перчили, Поперчим и Черчилля,—
все в редакции, как один, замахали руками:
— Не трогай Черчилля, не будет черчиллить! И так в редакции душно.
А секретарь редакции к этому добавил:
И не станем на колена — Плевать нам на Чемберлена.
Но все-таки мы решили, что плевать не будем, потому что, во-первых: слюна тоже вещь в хозяйстве нужная, а во-вторых: в дипломатических сношениях плевать не принято, тем более что мистер Чемберлен — человек очень обидчивый и пишет ноты даже по поводу карикатуры, нарисованной на него в "Известиях", так что, если бы мы плюнули, попер бы еще на нас войной. А мы народ мирный. Нам вон надо Днепрельстан строить, а не воевать…
Решили мы просто себе игнорировать его — и точка!
И вот нате вам: нота.
Нота — очень высокая. На верхнее "до". Так что уже не простая себе нота, а фальцетистая. Аж пищит!
Когда мы о ноте впервые услышали, мы думали, что это просто радиоволна из очередной трансляции снизилась где-то до рассадника породистых йоркширов, как раз в то время, когда им, йоркширам тем, есть давали, подхватила она, волна, йоркширские нервные голоса и принесла в громкоговоритель…
А оказалось — нет.
Выясняется, что это Чемберленова нота. Мы просто смутились: такое сходство! И в первый момент не знали, как же нам реагировать… С одной стороны — обещание не обращать на Чемберлена внимания, а с другой — такой шум.
Долго думали, что нам делать. И решили все-таки что:
Мы не станем на колена — Плевать нам на Чемберлена. Пусть пищит английский пан, Наше дело — Днепрельстан.
ВЕЧНАЯ ИМ ПАМЯТЬ
Все село плакало…
Шло за носилками, на которых плыли два новеньких осиновых гроба, и плакало настоящими горькими, болючими слезами…
Да и как же было тому селу не плакать?
Хоронили голову и секретаря сельсовета.
Хорошие-таки были люди, честные, трудящиеся, работящие, недавно вот их переизбрали, — и вдруг обоих нашли погибшими возле пруда, у ольх, одного напротив другого, в печальных позах трагических покойников…
Погибли хорошие люди…
Все село плакало, провожая в дальний путь двух хороших, честных, активных, работящих людей…
И было это для села так неожиданно, на мысль никогда никому не приходило, что можно ждать такого страшного конца…
Веселые же были, живые, здоровые…
Ох-хо-хо!..
* * *
Похоронили…
И когда уже похоронили, тогда собрался актив сельсовета, долго сидели, думали и, наконец, решили позвать жен покойных товарищей и расспросить, в чем же дело…
Пришли заплаканные жены.
— Скажите, где причина? Из-за чего это они так?
— Ох, и не знаем! Ох, и не скажем! Ох, и не докажем!
— Да, может же, хоть замечали что-нибудь такое за ними в последнее время?
— Ничего! Только и того, что оба начали вот перед Благовещением в пруду купаться!
— Как?
— О доля наша…
И рассказали жены невероятную историю. Пришли как-то их мужья из сельсовета очень грустные и объявили им:
— Завтра ныряем!
— Как ныряете? Куда ныряете? Где ныряете?
— В пруду ныряем! Вглубь!
— Да что вы, с ума сошли, что ли? Да еще же лед не растаял!
— Ничего не поделаешь: надо! Лодки нет — надо нырять… Приказано…
— Да…
— И не дакайте, потому что это не вашего, — говорят покойники, — ума дело… Надо…
И правда… На другой день утром пошли куда-то… Через час приходят, зубами стучат, мокрые как хлющ. Переоделись, полезли на печь, греются и один у другого спрашивают:
— Достал дна?
— Нет! Еще чуточку — и достал бы, да духу не хватило…
— Вот несчастье, — говорит второй, — и где оно на нашу голову взялось?
— А еще же и рыбу пересмотреть надо, какой она породы!..
На другой день то же самое…
Пошли, а потом прибежали — и на печь.
Разговаривают:
— Ничего, наверное, не выйдет. Дна, может, и достанем, а рыбу вряд ли перепишем… Очень трудно… В глубине рыба сидит.
А на третий день вот пошли:
— Ой, горе наше, горе! Да кто же наших деточек доглядывать будет? Да кто же…
Горевал сельсовет… Да что поделаешь?
Выбрали нового голову, нового секретаря… Начали работать, вспоминая добрым словом покойников…
И уже только через месяц, перебирая бумаги, закричал новый секретарь не своим голосом: — Вот! Вот! Все к нему…
Бумажка… А на бумажке резолюция: "Вот наша смерть!"
Прочитали:
"Райземотдел предлагает вам срочно дать сведения о рыбных угодьях местного значения:
1) Какие рыбные угодья имеются в вашем с/совете (реки, озера, пруды).
2) Площадь отдельного рыбугодья (длина, ширина, глубина).
3) Какие породы рыбы и т. д., и т. д." Догадались члены сельсовета…
Срочно… Март месяц… Лодки нет… Ныряли… Мерили… Вечная им память.
* * *
Не скажу, в каком это было селе! Не скажу, какого района! Не скажу, какой округи!
КАК МЕНЯ ПРЕССА ПОДВЕЛА (Факт)
Сегодня — наш день. Хоть один день в году, а все-таки наш. Целиком наш, с гамузом, с уздром. Сегодня можно о себе… О своих делах, о "прессовых", потому что, что бы вы там себе ни говорили, а мы все-таки пресса…
Так, значит, о себе…
Сегодня, как на духу, расскажу вам, как меня подвела пресса, печатное то есть слово, как оно, это слово, положило меня на обе лопатки, как я вытаращил глаза, долго хлопал ресницами, а потом плюнул и выругался…
Так вот, слушайте… Имейте в виду, что это только сегодня и больше никогда никому я этого рассказывать не буду. Ни за что на свете.
То, что когда-то со мной случилось в поезде, когда я в купе разговорился о литературе с каким-то незнакомым мне инженером и тот инженер, перебирая украинских литераторов, меня лично (не зная, что это я перед ним) так крыл, так крыл, что я и ерзал, и вертелся, и окно открывал (да еще и поддакивал, потому что считал неудобным самого себя защищать), — так это все против того, как меня подвела моя книжка вот недавненько, — мелочь…
Есть у меня одна сельская усмешка, которая называется "Охрана здоровья народного". Вошла она в сборник моих "Сельских усмешек". Высмеиваю я там сельских "наркомздравов", баб-шептух, а высмеивая, даю образцы ихних "лекарств", молитв их разных от сглаза, от бешенства и от всего такого прочего…
Написал я ту усмешку когда-то и подумал: "О! Добью я все-таки эти суеверия! Пропали теперь бабы Палажки, потому что высмеял я их круто…" И что же вы думали?
Недавно вот получил я письмо от одного библиотекаря из одного небольшого украинского города. И пишет он мне такую историю.
Приходит к нему в библиотеку старезная бабушка и говорит:
— Дайте мне книжечку Остапа Вишни, ту, где про баб-шептух написано.
"Удивился я, — пишет мне библиотекарь, — что такая старенькая бабушка и интересуется новой литературой…
— Зачем вам книжечка, бабушка?
— Перечитать хочу.
— Откуда вы знаете, что есть такой писатель и что у него есть такая книжка?
— Знаю. Дочка моя работает на кирпичном, так она брала у вас ту книжечку и читала дома вслух…
— Так что вам она так понравилась, что еще раз перечитать хотите?
— Э, нет! Не то чтобы она мне понравилась, а там такие хорошие молитвы понаписаны от разных болезней. Когда брала дочка книжку, так у меня как раз рожа была… А там молитва от рожи такая хорошая! Как помолилась я тогда из той книжечки, отпустило меня сразу! А теперь так меня колики взяли, что ни чихнуть мне, ни вздохнуть. Так там, говорят, и от колики есть молитва, дайте, пожалуйста!"
Ну?!
Как вам это нравится?!
Убил, называется, бабу Палажку! Высмеял!
Я люблю прессу!
Но на этот раз я плюнул и выругался! Ну разве же можно так подводить?
РАДИО
Слышали ли наши отцы такое, как вот вы теперь каждый день слышите? Да никогда на свете.
Самое большое и самое долгое радио у наших отцов было, это когда один стоит на одном берегу Ворсклы, а другой на другом и:
— Подай перевоз!
Вот только на эти метры и была у наших отцов радиоволна.
А теперь видите, что получается?
Мы тут в Харькове газету говорим, а вы где-нибудь аж в Шенгериевке или в Бирках стоите или сидите себе да слушаете.
До того уже с этими газетами дошло, что и глазами водить по бумаге не надо.
Сама в уши лезет.
Ой, до чего же мы с этим докатимся?!
К чему нас, грешных, это радио приведет?
Я вот когда-то писал, что такая штука, как голосномовец, как громкоговоритель, целый переворот в хозяйстве сделает, потому что тем громкоговорителем очень хорошо можно, сидя в хате, воробьев на огороде да мальчишек на бахче пугать.
А теперь уже до чего доскакали?
Уже вот выдумали такую штуку, что можно не только слушать, как мы тут вот говорим, а просто переговариваться друг с другом.
У вас аппарат и у жены, к примеру, аппарат.
Поехали вы за снопами, а рубль забыли. К аппарату сейчас:
— Маруся! Рубль забыл. Скорее неси, а то как же я те снопы довезу?..
А она вам в аппарат:
— О чем же ты, ирод, думал, когда за снопами ехал? О куме?
И летит вам трясца по радиоволне. С таким аппаратом просто — и дома, и замужем. Оришка где-то свеклу полет, а Андрей за семь верст забор городит. Полола, полола и потом к аппарату:
— Андрейка, придешь вечером! А Андрей в аппарат:
— Определенно.
А уж нашим городским девушкам, что по канцеляриям у нас тут социализм строят, так не жизнь будет, а масленица.
Теперь только и развлечения, что побежала попудрилась перед зеркалом, а тогда — боже мой!
Побежала, в аппарат потихоньку, чтобы никто и не слышал:
— Коля, Коля! Уже скоро половина четвертого. Где ждешь?
— На Либкнехта.
— Целую.
— Обратно и вас.
Хорошая это штука — такие аппараты.
Но надо же вам сказать, что выдумали еще более удивительный аппарат. Это уже такой, что я бы его никогда не разрешил распространять.
Такой аппарат, братцы, выдумали, что и подумать страшно.
Через него, через этот нововыдуманный аппарат, видно, что за хатой, где вы сидите, делается…
Вы понимаете, что это будет?..
Сидите вы в хате. Захотелось вам дременуть куда-нибудь. Куда?..
Да это уже ваше дело — куда. Какое кому до того дело?..
Жене вы говорите, что пойдете на очень важный пленум.
А сами вышли да и чкурнули, куда уж там вам хотелось… А жена к аппарату. И видит, с каким вы там пленумом заседаете…
Пришли вы домой. Ну, вы же понимаете, какая уже будет после того пленума дискуссия?..
Это — аппарат безусловно вредный.
Все эти аппараты: громкоговоритель, приемники, радиотелефоны — то полезные аппараты. А это — это язва. Как по мне, я бы его обязательно запретил. Смертельный бой будет из-за того аппарата, а не жизнь.
Так до такой, значит, жизни мы с вами дожили.
До радиожизни.
И если уже повыдумывали такие аппараты, что за сто верст можно будет все видеть и слышать, то выдумают же радио на каждый случай жизни.