И направлена она исключительно во вред люду православному…
Сила у нее, что бы вы там ни говорили, от черта! Не иначе!
* * *
Я скептик. Я не верил и посмеивался себе, когда мне рассказывали о страшной силе у "бабы-коровницы".
А оно правду люди говорят: не смейся… никогда не смейся…
Не солгали люди.
Пришлось мне поехать на почту…
Едем… Вот Андрей Васильевич и говорит:
— Черти "бабу-коровницу" несут!
— Будет что-нибудь?
— Будет…
Так и вышло. Заехали мы в Песках в сельскохозяйственный кооператив колбасы купить… Взвешивает нам приказчик колбасу. Только отрезал, а она из-под ножа — плюсь! — и в мед!
И ели мы сладкую колбасу… А колбаса с медом — не булка с медом: сами знаете…
Я и говорю:
— Не "баба-коровница" ли?
— Она! Хорошо еще не в деготь! Могла бы и в деготь плюхнуться…
Вот такая баба…
Страшная баба…
Гипнотическая баба… Гипнотизирует издалека и руками над вами не размахивает… И гипнотизирует… А мы ей верим! Вот такие мы!
СЕЛО ВСПОМИНАЕТ
Это уже когда темная ночь верхом села на леса, на степи, на луга…
Села ночь и устроилась…
Тогда сторожко кругом и слышно, как где-то далеко-далеко собака лает…
Это когда уже корова возле яслей легла, жвачку жуя, а небо звездами вытаращилось…
Тогда тени за церковью шевелятся, а церковный сторож бьет четыре раза сильно, а один раз тихо…
Вот так:
— Дзень! И замолк…
Двенадцатый где-то час уже…
И когда посреди двора воз, а на возу сено, а возле воза кони то сено хрумкают, тогда все, кто возле воза стоит, о чем-то думают.
И курят, курят, курят…
А дым от цигарки пыхнет и растает в темноте летней ночи… А Никита Никитович, суровый взглядом и мягкий по-полтавски на "л", скажет:
— Были ("л" у него вот так: ль) хлопцы и у нас в Половке, да загинули… Поубиваны…
— И Семена убили?
— Убили…
— Ловкий хлопец был…
— Да… Хороший хлопец был… Натерпелись мы с ним горького при деникинцах… Были дела…
И тихо… Только хрумтят кони да сплевывают после затяжки слушатели…
— Как пришел этот Деникин (я тогда в Красной Армии был), в подполье мы остались… В партизанах… С Кременчугом связались — дали нам винтовок, пулемет дали… Вон в том лесу у нас всё оружие было… Как-то пришли домой, нас и сцапали… Меня, Семена, Гаврилу и еще там одного… Сцапали — и в Кременчуг! Наняли мы две подводы: нас четверо, а конвоиров деникинских трое… Едем. Ну, думаю, дело не такое уж и скверное; потому что их трое, а нас четверо… Я с Семеном на передней подводе, с нами один часовой, а те двое на задней… И часовых у них двое… Проехали хутор… Я и моргаю:
— Хлопцы, мол, не зевай!
Семен — тот согласен, а те двое никак не хотят:
— Откупимся, мол…
— Ой, говорю, хлопцы, дело скверное… В земельный отдел пойдем!
А они:
— Откупимся… Проехали Федоровку…
— Хлопцы,— моргаю, — хватайтесь за винтовки, а то пропадем.
Не берет. Если бы возле нас двое, а там один — и пару бы из уст они не пустили… А то мы этого, как муху, задавим, так те перебьют…
Проехали и Кринку… Печет меня… Чтобы вчетвером да трех гадов не задавить?! Трясет меня. Нет! Не хотят…
Проехали и Глобин… Не хотят… Ну, значит, пропали… Еду, как на бойню…
Привезли нас в Кременчуг, бросили в тюрьму… Сидим мы… Как ночь, так и готовимся… Каждую ночь приходят к камере, вызывают:
— Такой-то! Собирайся!
— С вещами?
— Так!
Это, значит, уже в "штаб Духонина"…
Не стреляли тогда, а кололи… Тут же возле тюрьмы, за стеной. Выведут, заколют и бросят… А потом уже загребут…
— Что, говорю, хлопцы, не хотели? Молчат.
Когда вот как-то после проверки брякнули ключи возле камеры:
— Ковтушенко! (Это Семен). Собирайся! Такой-то! Такой-то! Собирайся!
— С вещами?
— Так!
И Гаврилу тогда взяли. Вышел Гаврила в коридор, а надзиратель его как ударит по лицу…
— Ой, спасайте! За что же бьете, у меня четверо маленьких детей!
— Детей, говоришь, маленьких четверо?! — Да бац его второй раз: — Нужны нам твои, растуды твою, дети?!
— Ой, спасайте!
Семен собирается… Я к нему…
— Возьми этот мой пиджак!
А у меня на вате хороший пиджак был! Толстый да крепкий! Хорошо надо штыком ударить, чтобы пробить. Взял Семен мой пиджак…
Повели их…
А я на окно да смотрю, что же с ними делать будут… Когда так и повели за стену…
— Ну, прощайте, хлопцы… Затихло… Колют, значит… Когда это как рванет оттуда:
— Бах! Бах! Из винтовки… А потом:
— Ой, спасайте! А дальше еще:
— Бах! Бах! Бах!
Стрельба пошла… Убежал, значит, кто-то. Я так и решил: Семен! Никто, как Семен!
Когда на другой день слух пошел: Ковтушенко убежал!
А оно вот, знаете, как ударил его деникинец штыком, — он и упал… А пиджак толстый, — штык, значит, внутрь и не прошел… Он еще его потыкал-потыкал, а Семен молчит… Убитый, значит. Он и отошел. Отошел, бросил винтовку и начал стягивать сапоги с одного заколотого. А Семен поднялся — да за винтовку, да ему в спину:
— Бах! Бах!
А сам вскочил да ходу! Через ров да через забор, вскочил в чей-то двор — да в хлев. Залез в дрова и притаился. Утром еврейка корову доить, а там человек. Она к еврею. А тот:
— Да не может быть!
Пошел сам, когда оно "может быть"… Так они взяли его в хату, переодели, достали документы… Неделю у них был, пока немного оклемался, потому что аж шесть ран на нем было! Штыком вот так его потыкали…
Вот вам и Семен! Здоровый был хлопец…
А потом все-таки где-то его убили.
— А вы долго в тюрьме были?
— Нет!
— Выпустили?
— Убежал!
А ночь над возом синяя-синяя, аж черная! Может, она от Никитиного рассказа почернела?! Не от Никиты Никитовича, а от его рассказа, потому что Никита Никитович светлый… Он взял мальчика с воза: — Заснул, сынок? Пойдем домой, завтра рано вставать!..
ДЕРЖИСЬ, ХЛОПЦЫ!
(Роман в 4 главах с эпилогом и моралью)
ГЛАВА I
Владимир Ячейченко… Комсомолец… Ему девятнадцать лет… На нем кожаная куртка, а на ней "КИМ". Владимир Ячейченко бравый юноша и здорово поет:
Мы молодая гвардия Рабочих и крестьян.
ГЛАВА II
Досветки…
А на досветках девушки…
И дух на досветках терпкий и томный…
И Мотря на досветках…
А у Мотри глаза голубые… Обязательно голубые… А в Мотриных глазах чертики… И губы у Мотри красные… А ниже у Мотри шея… А ниже у Мотри грудь… А ниже у Мотри синяя юбка… И запевает Мотря молодым "выводным" голосом:
Как была я молода, То была резва.
И подхватывают девушки с парнями, и поют дальше…
ГЛАВА III
Циркуляр окружкома:
"Охватить досветки для культурно-просветительной цели". И сказал Владимир Ячейченко: — Охватим!
ГЛАВА IV
Владимир Ячейченко охватывал досветки. На нем кожаная куртка, а на ней "КИМ". В руках циркуляр окружкома "Большевик".
А на столе коптилка.
А вокруг него девушки.
А вокруг девушек дух терпкий и томный.
И говорит Владимир Ячейченко:
— Товарищи! Давайте лучше вместо "молодой и резвой" я вам про молодую гвардию расскажу.
И села Мотря возле Владимира Ячейченко близко и наклонилась к его кожаной куртке (а на куртке "КИМ"), и говорит нежным голосом:
— Расскажи, Володя!
И начал Владимир Ячейченко:
— Товарищи! Молодая юношеская гвардия идет старшим на смену… Отодвинься, Мотренька!
— Чего бы я отодвигалась? Так хорошо, когда близко. Хи-хи!
— Так вот, товарищи! Наша молодая гвардия… Не щекочи, Мотренька!
— Хи-хи! Разве щекотки боишься?! Значит, ревнивый?!
— Так, вот, значит, товарищи, наша молодежь… Ой, Мотря, не напирай, а то и я напереть могу!
— А ну, как ты можешь?
— Хлопцы, гасите лампу!
Эпилог
Не выдержал Владимир Ячейченко Мотриной провокации из молодых грудей…
Мораль: держитесь, хлопцы, охватывая досветки.
ВЫСКОЧИЛИ…
И случилось в одном очень хорошем кооперативе, в одном очень хорошем селе, в одном очень хорошем районе, в одном очень хорошем округе, тут же в Украинской Социалистической Советской Республике,— так случилось, говорю, тому очень хорошему кооперативу не очень хорошее…
Бывает так в жизни: вот всё хорошо, всё ладно, а потом — и нехорошо, и неладно…
Сверху всё будто хорошо: уже у членов правления и галифе новое, уже у членов правления и чумарки как чумарки, уже членам правления и "времени" нет с вами тут "разговаривать", уже члены правления знают, что "кооперация — это такая, можно сказать, штука, что через кооперацию, когда только как следует, так вообще она штука такая, что если тебя туда выберут, то не думай, что это тебе игрушка, потому что я вот уже пять месяцев, да и то… А я же, — не ты! А ты разглагольствуешь… А знаешь ты, что оно вроде и простая штука, а путь к социализму… Вот и не разглагольствуй!"
Одним словом, всё было хорошо да ладно…
А потом вдруг загудели:
— Товара нет!?
— Галифе!?
— Чумарки!?
— Ухналя нет!? Ситца нет!? Мануфактура дорогая!? Кому эта пудра нужна!?
— Куда ревизионная комиссия смотрит!? Вот так всё пошло: колесом…
Председатель как-то на заседании правления не выдержал и сказал речь:
— Кооперация — это очень хороший путь к социализму! О! А перо вставят!
Поддержал и секретарь:
— Прошу слова к постановке вопроса! Куда вставлять будут?
Приняли резолюцию.
А теперь скажите мне, люди добрые, как, по-вашему: каким способом можно выйти из такого положения?
Вышеупомянутое правление вышло из того положения и вышло с честью. Не догадаетесь?
Очень просто.
На другой день после того заседания правления выехало из того села в город аж три подводы.
А через день те три подводы вернулись в село… Что уж радости было! Привезли! Голубушку привезли…
Бутылочки беленькие, головки у них красненькие, она, голубушка, как слезинка! И пошло:
— Мне бы вот на брюки! Твина бы! А то свечу уже, свечу, как электричеством!
— Нет, товарищ, твина! Возьми бутылку! Выпьешь, так не то что с дырками, а голым по улице пойдешь!
— А тебе ситца? Да возьми да выпей! В глазах у тебя как лучший ситец будет!
— Ревизионная комиссия? Давайте, хлопцы, по чарке! Тогда и ревизоваться будет как следует!
И пошло в том кооперативе всё как по маслу. Правление веселое… Приняли вот резолюцию:
"Принимая во внимание, что кооперация есть единственный путь повысить наше благосостояние, постановляем:
Ой я пьяна, Да и клонюсь".
Очень хорошее село сделалось… И очень в нем кооперация расширилась. Не село, а свадьба!
Кто еще на такой путь не стал? Спешите!
Да тогда на кооперативных вывесках лозунг новый напишем.
Нарисуем кооперацию, а под ней подпись:
"ОЙ ВЫПИЛА, ВЫХИЛИЛА!"
ВОТ ТАКАЯ МАТЬ…
Жила-была себе в селе старенькая вдова, а у той старенькой вдовы был себе сын-удалец, молодой молодец…
Вдова себе жила да жила, до старых лет дожила, а неграмотности так и не ликвидировала.
— Куда уж нам? Пусть молодые…
И хоть неграмотная та вдова была, а любила, когда муж ей, бывало, вычитывал про вознесение, или про Серафима Саровского, или про мироточивую голову чудотворную.
Подопрет, бывало, подбородок ладонью, склонится и слушает…
Любила вдовица написанное послушать… Вот ударила революция… Умер старик…
Подрос сын-удалец, молодой молодец, и стал в сельском Совете делопроизводителем…
Придет, бывало, сын-удалец, молодой молодец, домой с делами, сядет за стол, на палец плюнет и разные бумажки перебирает…
А старая вдова у края стола сидит, прядет пеньку конопляную…
— Почитал бы ты, сыночек, мне о чем-нибудь интересном!..