Он матерится, а я еще сильнее. Он матерится, а я еще сильнее… Тогда он как загремит:
— В тюрьме сгною сукиного сына!
— Тюрьма, — я ему, — наша! Для нас тюрьма! Чего ты пугаешь! Да приду же я когда-нибудь из тюрьмы, не век же там вековать буду. А куда ты тогда денешься?! Сожгу! В пепел сожгу!
Так он тогда на коня да ходу…
Четверо нас таких было… Один из Федоровки, один из Песок, один из Броварок, а я из Маниловки… Да никому мы ни под шапку…
Говорил тогда пан:
— Из каждой слободы по сукиному сыну. Да боялся меня пан! Ей-богу, боялся!
А приходилось и в тюрьме сидеть… Приказчика чуть не убил!.. Эх и бил же!
— За что?
— За неправду бил… На отработке снопы возил… Тяжкая была отработка. Даст пан десятину, а ты ему за одну ту десятину три десятины выкоси, и свяжи, и свези, и сложи. А баба моя тогда этой дочкой беременная ходила… А снопы как гири… А скирды под тучу… Я на скирде, а баба снопы с гарбы кидает… Покидай снопы, когда она вот-вот рассыплется… А он, приказчик, значит, ходит, гад, и всё ему не так, всё ему не так… Да залез на скирду и давай то, что я сложил, разбрасывать… Да я его как швырнул со скирды, а сам за ним. Да как навалился — так бил, пока захотел. Судили меня — выкрутился… Нашли, что неправильно приказчик делал… Не покорялся!.. И тогда не покорялся!.. Меня еще тогда звали… Как же оно… Леворуционером меня звали… Я и тогда этого ждал… Я знал, что оно будет… Вот это будет, что теперь пришло… Революция… А уж как пришло?! Ни одного раза собрание не пропустил… Да всё думаю: "Что бы это пан сказал, если бы жив был…" Пропал пан еще до революции. Умер… Да хожу в собрание, слушаю. Нет панов. Нет и посмотреть. А я тридцать три лета и тридцать три зимы подряд паново сало этими руками за шкуру закладывал. Вот как было. А теперь наша взяла… Хожу я да радуюсь… Когда это говорят: "Гетман"… Когда это: "Немцы". И к нам явились… Бьют. Неужели, думаю, пропало всё?.. Пришли немцы, собрали нас на площади, а сами вокруг нас… Что же оно, думаю, будет?.. С ними и наши, каратели… Уже кое-кого били… Стоим мы… А я к ним:
— А позвольте, говорю, спросить вас, как вас титуловать? Потому что я уже видел, как один их спросил:
— Куда вы, товарищи, едете?
Так они его в четыре нагайки как взяли:
— Товарищи, говоришь?! Клочьями с него мясо рвалось…
Так я вот и спросил, как их титуловать, — господами или благородиями.
А один подскочил да нагайкой меня по ногам:
— Аратар! — говорит.
"Бей, — думаю. — И тебя когда-нибудь ударим". Сколько они тогда люду тут перепороли?! Буржуи указывали…
А потом снова наша взяла…
Да было, всего было. А все-таки наша сверху…
— А как Махно когда-то на Пасху в село вскочил… Поплакал я тогда… Савку моего чуть не зарубил, идол… Восемь человек тогда на щепки изрубил… Приехал тогда как раз Савка из Красной Армии… Взял ребенка и пошел к куме. А махновцы и вскочили… А он приоделся, подбрился… Известно, из армии пришел…
Они к нему:
— Документ?!
А у него тогда документ был, что он на курсы назначается…
Забрали они его с ребенком да в штаб. А мы и ни сном ни духом… Сидим у соседа на обеде: жена у него как раз умерла… Когда это бежит баба:
— Савку вашего забрали!
Так я как вскочил с невесткой да в штаб. А штаб в Верхней Маниловке… Бежим с невесткой… А невестка, хоть и с ребенком, — так она молодая, а куда уж мне бежать! Бегу, а тут под грудью горько мне, горько… Не добежал до штаба, может, вот столько, как туда до нужника, и упал. Вскочил и снова бегу… Прибежали… Упал я на колени да плачу, плачу.
— Савку моего, прошу, отдайте! Один он у меня! И дети малые!
А Махно сидит у края стола, а возле него костыли… А мы с невесткой до земли припадаем да плачем, плачем… Когда это входит какой-то адъютант… Вот такая у него головища, как бывает собачка кудрявая.
— Порубить, — спрашивает, — батько?! Когда это:
— Собирайся! В поход собирайся!
Убегать, значит, надо… А Махно к Савке:
— Счастье твое. Иди!
А тот, кудрявый, и говорит:
— Может, батько, хоть нагаек дать?
— Не надо. Собирайся! Выскочили мы с Савкой.
А восемь человек хороших хлопцев на щепки порубил.
Рассказывает дед Матвей о жизни своей… И трубку курит, и сплевывает… И в голосе у деда Матвея сила какая-то земляная чувствуется…
Пережили. Всё пережили.
— А скажи ты мне, что это за "шефпалка" такая? Откуда оно пошло?
— Это, дед, в помощь нам, селу, чтобы из темноты скорее выбрались… Рабочие в городе, они сознательнее, вот и взялись за шефство, чтобы помочь вам…
— Вон оно что! Так и я за "шефпалка" был… Над лазаретом… Взялось наше село лазарет содержать… Так меня и назначили… Так я яйца собирал и в Кременчуг возил в лазарет… Там солдаты из Красной Армии лежали… Больные и раненые… А чего меня назначили? А потому, что у меня, брат, не попасешься. У меня, брат, чертова батька к карманам не прилипнет… Всё, брат, до крошки в лазарет. Было так, что не досчитался в комитете пятнадцати крашеных яиц… Когда смотрю, а они под шкафом… Я туда — а они с дырочками… Хлопцы говорят:
— Это, дед, мыши!
А я говорю:
— Чтобы мне, говорю, этих мышей больше не было! А то головы, раз… поотрываю. Для раненых собрано, раненым и должно быть.
У меня не попасешься…
Да нагружу воз — и в Кременчуг, в лазарет… Привезу:
— Здоровы были!
— Здравствуйте, дедушка!
— Воспитания вам привез!
Встаю и иду в палату… А доктор за мной. Подхожу к больному: лап за тюфяк.
— Перемените, потому что негодящий! Подхожу ко второму: лап.
— Перемените.
А я новых тюфяков привез…
Вношу хлеб, вношу яйца:
— Ешьте, товарищи раненые. А доктор:
— Нельзя так, дедушка. Им по назначению есть полагается.
— Как, говорю, нельзя? Пусть едят да подчиняются. Ешьте. Чтобы всё при мне поели!
— Нет,— говорит доктор, — так нельзя… Мы им будем выдавать, сколько надо.
— Ну, говорю, выдавайте. Только чтобы всё до крошки им было выдано!
— Да не беспокойтесь. Хороший доктор был…
— А чего, говорю, дух у вас в лазарете тяжеловатый? Прибрать надо!
Сразу они помыли, карболовой кислотой побрызгали…
— Вот это, говорю, так. Так и должно быть! Ходят они за мной, слушаются:
— "Шефпалка" я — ничего не сделаешь.
— Правду люблю. Разорву, если не по правде… Вот и в Полтаву, на суд ходил за правду.
— Как это?
— А так… Лесничие обыск на селе делали… Всё село трясли. Дерево, что ли, искали… Приходят ко мне:
— Здравствуйте, дед!
— Здравствуйте!
— А можно у вас обыск сделать?
— Чего же нельзя? Можно, говорю. А из Манжелии, из района, мандат у вас на обыск есть?
— Нет.
— Так идите вы, говорю, откуда пришли! Один ко мне… Замахивается.
А я его метлой.
Подали в Манжелию в суд… Не берет ихняя. Тогда они в Полтаву…
Приходит повестка… На суд в Полтаву. Я за палку, за торбинку и в Полтаву… Прихожу… Сижу в суде… Когда это:
— Матвей Деревянка!
— Тут, говорю, здесь, вот тутечки.
— Пожалуйте за решетку…
А сбоку там помост такой, решетка… "Ну, — думаю, — заграбастали!"
— А у меня, говорю, и хлеба нет, а вы уже и за решетку!..
— Ничего, — говорит, — пожалуйте.
Встал я, на решетку оперся. Ничего, — стоять хорошо… Сидят их вот так — трое, вот так — один и вот так — один. А я против них…
— Ну, — спрашивают, — отец, расскажите, как дело было.
— Да как же дело было. Вот так и вот так дело было… Пришли, а я их и послал.
— Как же вы их, отец, послали?
— А разве, спрашиваю, тут так можно говорить, как я им сказал! Ничего мне за это не будет?
— Говорите всё по чистой правде, как было.
— Идите вы, говорю, к… Так я их послал! Они так и попадали.
— Ничего, — говорят, — отец. Посылать умеешь!
— Да кто и знает, говорю, чтобы кто еще так умел, как я умею.
— Ну, а вилами-тройчатками бил?
— А разве там написано "вилами"?
— Вилами.
— Вранье, говорю, метлой!
— Ну, — говорят, — садись, отец.
Пошли они в совещательную. Когда же выходят:
— Идите, дедушка, домой. Напрасно они вас по судам таскают…
А я им:
— Как же я, говорю, пойду домой, когда у меня и хлеба нет?
Тогда они:
— Нате вам эту, дедушка, бумажку да пойдите в комфуз[6]. Там вам всё дадут…
Дали они мне вот такую бумажку, ну не больше, чем этот палец… Пошел я в тот комфуз, и прямо к окошку… А там возле того окошка в затылок стоят, и на улице стоят. Как подхватили они меня, те, что в затылок стоят, так аж на улицу так и вынесли… Когда это один мужик из Ганновки:
— Чего это вы тут, дед Матвей?
— Так и так, говорю.
— Поедем, — говорит, — я вас довезу, а то вы тут три дня ходить будете… Видите, сколько возле того окна народу.
Да и забрал он меня…
Сплел я за это ему две корзины.
— За правду не только в Полтаву пойду. До Харькова далеко… Если бы мне вот хоть карбованцев семь, я бы к Петровскому! К самому Петровскому!
— Зачем, дед?
— Дела есть. Такие дела есть, что только к Петровскому… Ни к кому другому… Мне уже сказано, что Петровский — этот разберет…
— А что такое, дед?
— Доктора нет, фельдшера нет… Разве это порядки?
И стоит дед Матвей на стерне возле пшеничных копен и куда-то вдаль смотрит.
О т. Петровском, наверное, дед Матвей думает…
Когда приедет дед Матвей в Харьков и "загнет" где-нибудь, не пишите на него протокола…
Шестьдесят пять лет деда Матвея обижали, а теперь, когда правда показалась, дед Матвей хочет, чтобы правда та во всех самых узких щелочках была, чтобы на месте того крестьянского пота, что землю озерами покрыл, — чтобы правда буйствовала…
Везде… Везде…
ПСЁЛ
Ленточка зелено-голубая — Псёл…
Вон она под горой… Течет, на солнце поблескивает, потихоньку о крутые берега плещется… Иногда она гладенькая-гладенькая, будто полированная, а иногда морщинками берется… Это она на ветер сердится, что дунул на нее… Тогда она маленькими волнами заволнуется и булькает… Сердится… А ветер пролетел — и снова она гладенькая, и снова поблескивает, и снова зелено-голубеет в своих крутых берегах…
Ласковая какая река Псёл!
Вот так сидишь над ним, и погладить его хочется: какой ты, мол, хороший…
Такой он тихий, такой он кроткий, такой он весь какой-то мягкий…
И вода в нем ласковая…
Вот так войдешь в нее, а она обнимает тебя, ластится, гладит, качает…
И прозрачная вся… Нет в ней бездонной тайны, чистая она, чистая, и вся сверху… И мокрая она по-своему, и свежая по-своему, и холодная — да и то по-своему…
И никогда, наверное, Псёл злым не бывает… И когда лежит в нем берест или дуб, что с подмытой кручи свалился, то не со зла это сделано… Не погубил его Псёл, к себе бросив, а сам дуб или берест стоял-стоял, смотрел в прозрачную воду, и покупаться ему захотелось… Он и прыгнул с кручи… И купается…
А Псёл течет, моет его ветви, обмывает ствол и бежит потихоньку дальше… И не шумит возле него, не бурлит, а только ласково плещется.
— Ну что ж, — говорит, — купайся!
И подался дальше…
И ласковые у Псла кудрявые берега… Зеленые берега.