Речь шла о том, что только тот человек счастлив, который не идет на "совет нечестивых", который оставляет все эти "мирские" дела и пребывает с господом…
— Вот теперь много книжек пишут, обо всем книжки пишут, но то книжки не книжки, а так себе, ни к чему… Вот книжка: "Евангелие"… Она, только она одна и есть книжка… Говорят о технике, говорят о науке, а не знают, что ни наука, ни техника не могут быть без "любви"… Какая может быть наука и техника, если люди забыли о великом завете нашего святого учителя, о любви… И когда вы, проходя свой жизненный путь, спросите себя, какой тропой вам идти, — вы всегда вспоминайте великий завет о "любви" и не идите другими путями, а только путем любви… Только в любви, только в пребывании с господом вы найдете себе великую награду на том свете, где душа ваша будет пребывать в блаженстве…
Долго говорил, много говорил, горячо говорил проповедник…
А его слушали…
А потом еще пели…
Шел я домой "путем" через луга…
Такой путь я себе избрал…
Шел и думал:
"Молодой человек, не глупый, очевидно, человек, энергичный человек, и отдавать всю свою энергию на такие проповеди…"
И думал я себе:
"Какую бы он мог тем крестьянам хорошую лекцию о "Землеустройстве" или о "Ранних парах" рассказать…" А то о "любви", чтобы на том свете райствовать… А на этом свете?! Нет, думаю себе:
"Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых…"
Нет резона менять ни науку, ни технику на пение райской птицы на том свете…
Лучше записаться в "Аэрохим" да хоть один раз здесь на юнкерсе[4] полетать, а на том свете можно уж и поджариваться.
Прямой расчет: здесь радость человеческой победы, а там все равно богу придется на электричестве людей печь… Смола уже будет не в моде…
И товарищи ведь все в аду будут — неужели никто не догадается штепсель выдернуть…
ЯРМАРКА
I
Еще и сереть на дворе не начинало, а под дверями будто из громкоговорителя:
— На ярмарку! Вставайте!
Это Веремей Васильевич своей парой уже к школе подъехал.
На ярмарку надо выезжать заранее, потому что до нее 20 верст, а приехать туда нужно так, чтобы и место выбрать, и стать как следует, и не прозевать ни одной ярмарочной минуты…
Кое-кто еще с вечера волами потянулся, чтобы по дороге еще и попасти скотину, — будет тогда она на ярмарке как налитая и стоить будет "целый свет".
— Нно, малые!
Малые бегут, хвостами крутят, ход тарахтит, печенки, губы и зубы подпрыгивают.
— Нно! А она! А онааа!
"А она" бежит над нивой, а колоски по самой "храпе" царапают, ну, "а она" и дергает. …На ярмарку!
Благословилось на свет. Высунуло заспанную морду солнце, хлестнуло лучами по лугам, по степям, по садкам, по левадам…
И видно: аж-аж-аж вон до того леска, куда глаз достает, по дороге потянулись возы… И конями, и волами, и коровами… И гарбы, и возы, и возочки… С клетями, с сеном, с соломой… А на возах и куры, и овца связанная, и теленок мекает, стараясь подняться… А за возами и стригунцы, и бузовки, и коровки с привязанными к хвосту телятами.
— Гей! Цоб! Цабе! Нно! На ярмарку!
И едут, и едут, и едут, и едут…
И дорога уже не дорога, а пестрая огромная змея, живая и извитая, что за тот лесок, не спеша, поползла…
И где ее голова, и где ее хвост — неизвестно, потому что за лесок аж она потянулась, а хвост аж за тем бугром, где-то там сзади.
А наш воз выскакивает из той змеи, оставляя ее то справа, то слева, тарахтит по комьям, шелестит травой…
— Здоровы были, Петрович! И вы на ярмарку?
— А то ж! Здравствуйте!
— Голландскую свою ведете?
— А то ж!
— Молоком заливает?
— Заливает!
— Не продешевите же!
— Да это уж как будет…
Визжит на возу поросенок, пришнурованный к лесенке веревкой… Дергается, бедняга, и не знает, что он сегодня уже не обычный поросенок, а объект домашнего бюджета…
— Ишь! Барина повезли!
Барин в клети… Кабанюга откормленный… Клеть на гарбе, как баня на церкви, а он, "барин", разлегся и нервно хрюкает…
— Сколько за барина?
— На ярмарке спросишь…
Плывет река крестьянских возов… На ярмарку!.. Едут манивцы, едут броварцы, васильевцы, поповцы, федоровцы, хуторяне…
И едут, и едут, и едут, и едут…
И вся эта пестрая змея, эта цветастая лента, переехав через Псёл, разливается по площади, перемешивается с теми, кто уже стал табором, и кричит и коням, и волам, и коровам:
— Тррр!
Приехали…
Заливается площадь человеческо-коровье-воловье-конско-овечьей массой, и масса та расплывается, расплывается, расплывается и докатывается с одной стороны до Псла, а с другой, третьей, четвертой — аж туда, где рожь, склонившись, косы ждет…
А шатры, а лавки уже там… Заранее, еще вчера, их понаставили, и они, словно пузыри, выпирают среди пестро-движущейся толпы…
Захлебнулась площадь…
Захлебнулась гарбами, возами, бедами, конями, коровами, овцами, волами, телятами, горшками, мисками, курами, шерстью, мешками, хмелем, смушками, материей, сапогами, конфетами, пряниками, квасом, пивом, русской горкой, гребешками, косами, кожами, ремнями, чугунками, пенькой, платками, полотном, дегтем, керосином, дранками, рубахами, юбками, коврами, щетиной, бочками, рогами, майками, воском, медом, патокой, тараней, селедками, колесами, ходами, стеклом, яйцами, запасками, плахтами, пирогами, салом, мясом, колбасой, жареной рыбой, ряднами, сундуками, гвоздями, молотками, свиньями, лавочниками, цыганами, барышниками, людьми, детьми и слепцами…
…И все это шевелится, дышит, курит, говорит, кричит, ругается, мычит, мекает, ржет, игигикает, жует жвачку, зевает, повизгивает, крестится, божится, матерится, клянется, пахнет, кудахчет, квохчет, хлопает друг друга по рукам, играет на гармони, на скрипке, причитает, пьет квас, ест тарань, "будькает", щелкает семечки и крутится на карусели…
А над всем над этим оглобли, оглобли, оглобли…
Это возы подняли оглобли вверх и ревут:
— Торрргуем!
Вон на оглобле свитка кричит:
— Вот где мы!
Вон подситок зовет своих к себе:
— Сюда идите!
Вон колесо спицей за торчком поставленное дышло зацепилось:
— Мы тутечки!..
И едут, и едут, и едут, и едут…
— Держи цоб! Цоб держи!
— Цоб! Цоб! Да цоб же, волки бы тебя не съели!
— Держи цоб! Цоб держи!
— Тррр!
За ярмо зацепилось…
— Черти тебя на чужие ярма прут! Видишь, что стою?..
— А ты разве сам на ярмарке?
— А ты разве сам?
— И я не сам!
— Так что тебе, объехать нельзя, что ли?
— А ты разве сам на ярмарке?
— А ты разве сам?
— И я не сам!
— Сказал: "держи цоб"… А тебя лихая година на ярмо поперла?
— А ты разве сам на ярмарке?
— А ты разве сам?
— И я не сам!
— Назад! Назад! Тррр — назад!
— Разъездился тут на всю ярмарку!
— А ты разве сам на ярмарке?
— А ты разве сам?
— И я не сам!
— Цоб иди, гей! Расцепились…
Гудит… Гудит… Гудит…
И в гуле том, как в аккомпанементе какого-то грандиозного органа, плывет однообразный речитатив:
Дайте милостиночку, мой батюшка,
Дайте нам, Христа ради!
Дайте, божьей да праведной души христиане…
Дайте, возлюбленные, ненька моя, дай Христу…
Дайте, наследители, батюшка, милосердные…
Дайте нам, душа спасенная,
Хоть единая душечка, милосердная…
Дайте, мимо идучи, слово слышучи,
Что в рученьках, мамочка моя, да имеючи…
Родителей, кровных да умерших вспоминаючи…
Душечку свою в теле да спасаючи…
…Дайте от трудов своих,
От силы чистой…
Дайте от трудов своих,
От работы верной…
А аккомпанемент гудит, гудит, гудит, переходя временами в какое-то бешеное ревище…
Вот он затих и лег по площади низким рокотом…
Минута, две, три…
И вдруг лясь возле вашего уха:
— Дранки[5]! Бабы, дранки! Вот дранки принимаются, за дранки деньги вынимаются! Вот дранки! Бабы, дранки!
— Квасу! Холодного, душистого, сладкого, сладкого! Квасу!
— Рубль поставишь, два возьмешь! Налетай! Налетай!
— Красная выигрываеть, черная проигрываеть…
Загудело, загудело, загудело… Снова загудело…
И трещит, и рвется теноральный бас-профундо у рыжего слепого, который со скрипкой в руках и со слепой партнершей сбоку старается пересилить тот гул печальным псалмом о том, как:
Ночь пришла тогда к мессии
С ароматом во руках.
Шли печальные Марии
С беспокойством в сердцах…
Гудит ярмарка…
Бегают кони, кричат лавочники, хохочут девушки, крутится карусель…
А орган на карусели хрипит, свистит и выбрасывает между лавками, между возами, между телятами песню о купце, который:
Полюбил всей душою девицу,
За нее готов жизнь всю отдать…
И под песню ту хрипуче-сипучую и парни, и девушки, и дети радость себе "накручивают"…
— За пятака! Только пятак! Ярмарка…
II
Чего так трагически-безнадежно ревут волы на ярмарке? Как войдешь в воловье-коровье-овечью половину, так прямо тебе:
— Ммууу! Веее! Меее!
Вот так стоит-стоит палевый или серый, или рябая, или гнедая, посмотрит вокруг себя и внезапно тогда:
— Мммууу!
— Веее!
— Меее!
То ли они поддерживают общий ярмарочный галдеж, то ли не хотят к другому хозяину переходить?.. Или, может, еще что?
А овцы?
Такое малое, а как "мекнет", так будто у него внутри радио сидит… Да резко как-то, пронзительно:
— Ммеее! Как выстрелит…
Всего одно слово: "Меее". И каких только их тут нет?
И палевые, и рябые, и гнедые, и серые, и черные, и мышастые, и лысые, и круторогие, и безрогие…
И бык, и волы, и бычки, и бузовки, и коровы, и яловки, и телки, и телочки, и телята…
И возле возов, и возле ярем, и в руках у мужиков, и возле тычки…
Просто себе в земле кол, возле кола корова, возле коровы хвост, возле хвоста теленок…
И хозяина не видно… "Соло" — корова…
Только вот если кто подойдет, ткнет палкой в корову:
— А эта сколько просит?
Тогда неизвестно откуда высовывается шляпа или картуз и так куда-то в поле или на Псёл бросает:
— Пятьдесят!
А какие волы тут есть?!
Ну разве чуть меньше, чем мост через Лопань! Стоит возле воза, жует жвачку и думает свою воловью думу… О чем он думает, тот серый, с вот такими рогами? А думает о чем-то!
Может, и он тоже видел где-нибудь в Кременчуге трактор и теперь меланхолично смотрит куда-то вперед, и по его мозговым бороздам лезет мысль: "Так это я скоро и вовсе не нужен буду?"
И обиженно:
— Мууу!
Думает серый вол серую воловью думу.
Думает, пока не придет кто-то ему неизвестный, щелкнет его кнутом и к хозяину:
— А что за эту пару индюков?
— Да прошу триста!
— Триста, говоришь?
— Триста, говорю!
— Долго считать надо!
— Говорите, сколько, чтобы меньше было считать… И начинается…
Тянут серого за язык и разевают ему рот, берут за рога, давят за горло, меряют кнутом от копыта до холки, тянут за хвост, щупают под хвостом…
— Триста, говоришь?
— Да то же, что слышишь…
— А ну, проведи!
— Можно и провести… Отвязывают серого от воза:
— Гей!
— Тихо-тихо веди! Не гони!
— Да хоть не смотри… Идут, как часы…
— Такими "часами" моя баба до могилы шла!
— Поболтай…
— А сколько, если по делу?
— Да ведь говорю же по делу!
— Нет, ты говори по делу!
— Говорю же: триста!
— А за сто восемьдесят ты их не отдашь?
— Походи где-нибудь еще!
— И похожу!
— И походи!
— Да ты не отворачивайся! Деньги даю!
— Да не черепки же!
— Добрые деньги даю! Ты не думай!
— Я и не думаю!
— Так сколько же? Двести берешь?
— Нет! Если уж хочешь, так вот двести восемьдесят! Вот!
— Да что ты "двести восемьдесят"?..