д., и т. п.
Очень уж та икона хорошо чудотворила, потому что начудотворила большие дома, мельницы, маслобойни, садки, коров, коней, всякой птицы и десятин, десятин, десятин…
Обступили те десятины степом степным маленькую, старенькую, черненькую иконку, бриллиантами да самоцветами украшенную, а она среди тех степей ладаном пахла, восковым светом сияла, пригибала православных на натруженные колени…
Становились православные на колени, морщинистым лбом о землю бились, а потом мозолистыми руками разворачивали платочек или развязывали пазуху, вытаскивали семигривенник или копеечку и бросали чудотворной:
— На чудо!
— За чудо!
— За живых!
— За мертвых!
А чудотворная копеечки собирала, "чуда" творила и каждый год сияла то новым бриллиантом, то новыми десятинами… Такая маленькая, черненькая, старенькая…
* * *
— А с того, мой голубчик, и пошло. Граф Капнист тут жил когда-то, еще слободы не было. А у графа Капниста дочь была. Крааасивая, мой голубчик, дочь была да пригожая… И заболела молодая графиня тяжелой болезнью… Не ходила она, сердешная, — ноги у нее отнялись… Возили же ее по докторам! Куда только ее не возили. И за границу, и в Петербург, и в Полтаву… Не исцеляется графиня… И уже ей было худо сделалось… Помирает графиня… Тогда говорит она близким своим:
— Дайте мне икону ту, приложусь я и умру!
Дали ей икону, что у графов дома там висела, она перекрестилась и приложилась… И исцелилась… Сразу ноги заработали, и руки сразу заработали…
— Сразу, бабушка, и заработали?
— Сразу, мой голубчик, и заработали… И с того времени чудеса пошли. И видимые, и невидимые. Всякие чудеса пошли… Монастырь построили… Народу, народу каждый год… А она, милостивая, висит да чудеса творит…
— И до сих пор творит?
— Нет, теперь время-то какое?! Землю отобрали, гостиницы забрали!
— Разгневалась, что ли?
— Разгневалась, наверное. Спаси нас, царица небесная, заступница наша милосердная!..
— Ну, молитесь, бабушка, молитесь…
* * *
— Возил я когда-то дрова в этот монастырь… Еще при старом режиме… Теперь они не такие… А тогда, бывало, как выйдет, на ней эта штука, что на голове, да аж до пояса… Как она?.. Мантия, что ли? Черная такая, блестит, шелковая… А рожа аж налитая… А в обхвате вот такая… Складываем мы дрова, а она над душой стоит, смотрит, чтобы плотно складывали… Тут хочется, чтобы больше саженей вышло, реденько сложить хочется, а она:
— Раб божий! Не так складываете!.. Переложите!
Как же, думаю, гада отсюда вытолкать… Кладем, а она над душой стоит… Так я тогда к Ивану!
— Так чего же ты, так-так-так, так вот кладешь! Клади, разэтак тебя, плотнее! Видишь, матушка, так-перетак тебя, недовольны!
— Раб божий, — она мне, — разве можно такую хулу из уст своих изрыгать?! Грех тяжкий!
— Да ну его, трах-трах-трах, с грехом! Для святого монастыря работаем, а он, разэтак-перетак, кладет, будто три дня не ел!
Так она за рясу да ходу. Больше и не приходила…
* * *
А чудо творила Божья Матерь хорошо…
Для Советской власти чудеса творила…
В каменных домах, что церковь окружили, — райисполком, нарсуд, сельбуд, семилетка спасаются…
Все ближе к царству небесному…
Да каменные дома хорошие — до второго пришествия как раз хватит.
Добротные "чудеса"…
* * *
Церковь тоже добротная… Из камня… Стоят еще на коленях возле церкви "раскрепощенные женщины" и кладут поклоны, аж лоб "сознательно" трещит…
И крестятся перед могилами, где вот:
Здесь почієт Игумения Агвия
А на кладбище возле ворот могила под берестком первой протестантки против "опиума народного". На кресте у нее написано:
Здесь почієт… Видя безнадежное виздоровленіє мирно почила о господе…
Послушница погибла…
Хотела покинуть монастырь с протестом против всех чудес, что творились в оном…
И покинула молодой этот свет после монастырского заточения…
Потому что заперла Божья ее Матерь за решеткой, объявила сумасшедшей и довела до гибели…
Она, милостивица, и гневаться умеет… Вот и "почієт"…
* * *
Меньше теперь чудес в Козельщанском монастыре: землю отобрали, разное добро отобрали, а без земли да без денег тяжело чудеса творить…
Однако еще силы "господней" хватает, чтобы прокормить триста человек Христовых сестер, и прокормить хоть и "скудно", но так, чтобы можно было все-таки и хвалу Всевышнему сильным голосом подпереть, и выскочить за стену или под монастырской стеной прижаться, дрожа, к молодому парню…
Для этого еще сила чудесная есть…
Для десятин, для бриллиантов уже, что и говорить, не хватает…
Ладаном возле монастыря пахнет… Как возле покойника… Ищешь надпись: "Здєсь монастир почієт".
"ЛЕРИГИЯ"
Ничего, братцы, не поделаешь: бог есть… Не знаю, как где, а в Мануйловке бог есть. Вон и церковь посреди площади, вон в ней, в той церкви, кто-то в колокола бамкает…
Для кого же это, вы думаете, церковь? Для бога.
К кому это во все колокола человек трезвонит? К богу.
Вы думаете, кто это через площадь в белой шляпе, в белом пиджаке и в черных навыпуск брюках идет? Палка у него в руке, и он так важно-важно выступает, что даже овцы в кучу сбились? Кто это такой, по-вашему?
Это дьячок.
У кого, вы думаете, в кармане торбинка для паляниц да для крашеных яиц оттопырилась? У дьячка…
А это сзади за дьячком кто такой семенит? Юбка вроде на нем и волосы длинные да седые. Кто это такой? Это поп…
Вот вам и говори, что бога нет. Есть бог.
Кому, вы думаете, это бабы да деды идут молиться в церковь? — Богу…
А не было бы бога — шли бы они тогда в церковь? Нет.
— Оно, положим, мне не очень и нужно, да как ты без него обойдешься?
— Я, положим, уже забыл, когда и в той церкви был, а что ты сделаешь? Пусть стоит, — разве она мне мешает?.. Оно мне без дела… То там баба, а я, — так мне все равно, есть она или нет ее… Говеть, слова нет, говею… Да оно, сказать, и попам же есть надо… Пусть едят, черви бы их поели…
— Уж как не терплю я их, попов этих… Все дай, и дай, и дай, и дай. Когда оно уже и прекратится… Да ненасытные какие, не надаешься им… Ты же, Иван, со двора никуда не ходи, а я только в церковь сбегаю, лоб перекрещу, а то уже не знаю, когда я там и была…
* * *
Бог, как видите, есть, потому что "оно мне без дела", а "есть же и попам что-то надо".
Если бы бога не было, что бы тогда попы ели?..
Раз кормит — значит, есть.
И кормит, хвала ему, неплохо…
— Да теперь им, положим, урвалось… Принес вот за две недели две паляницы да трое крашеных яиц… И все… Так оно ж теперь не "сезонт"… Ни с молитвой тебе, ни с молебном… Вот в пост да святками — тогда ничего: есть что есть… А теперь туговато… Когда-то было! И-и-и! Жили же они да в сметане купались, а теперь не так, не тот народ пошел…
— Да и теперь еще, положим, как на хутора поедет, так воз везет.
— Да то так… Хутора — такие… Те дают… А мы не очень.
* * *
Бог есть.
Раз возы есть, значит, бог есть…
А возы есть, значит, жить можно.
А раз жить можно, значит, и бог есть, потому что кто жизнь на земле дает? Бог…
"Урвалось". Это ничего, что немного урвалось…
Жизнь полная… Жизнь с вот такими сценами на кладбище:
— А скажите, гражданка, прелюбодействовали ли вы с отцом Терепентием? Правда ли то, что на селе говорят, будто они, отец Терепентий, ребенка с вами прижили?
Это церковный ктитор гражданку спрашивает при всей парахвии… А рядом с ктитором батюшка в ризах и с крестом стоят…
— Да нет… Разве я знаю?..
— Вот видите, братие, что злые люди на нашего отца духовного клевещут. Вот видите, братие, как они, изверги, веру христову подрывают. Помолимся еще, братие, чтобы господь милосердный отвел от нас гидру тую…
А "братие" шепчут друг другу:
— Я вчера сам видел, как оттащили ей два мешка пшеницы…
— А позавчера муки мешок…
Или вот такое:
— Караул! Люди!
— Чего ты?
— Попа возле жены сгреб!
— Пусти, а то некому будет вечерню править.
* * *
А вы говорите:
— Бога нет. Есть бог.
"БЛАЖЕН МУЖ, ИЖЕ НЕ ИДЕ НА СОВЕТ НЕЧЕСТИВЫХ"
Когда тихого-тихого вечера вы идете вдоль саги[2], не сворачивайте вы в глухой переулочек направо, откуда к вам плывет какое-то однообразное пение…
Такое какое-то пение: и не грустное, и не веселое… И не тихое, и не громкое… Тягучее пение…
Не идите вы на то пение…
Не идите, потому что, если в глухой переулочек вы свернете, увидите дом с закрытыми ставнями.
И если станете возле дома, услышите, что пение то тягучее из того дома сквозь закрытые ставни прорывается, лезет вам в уши и раздражает ваши барабанные перепонки.
И если все-таки любопытство заставит вас узнать, что это за пение такое, — не идите в ту хату…
Не идите, потому что тоскливо вам станет…
Так тоскливо вам станет, аж грустно… И вот здесь вам будет тяжело, и пойдете вы домой и будете думать: "Кому это понадобилось? Зачем оно?"
Если зайдете в хату, увидите лавки, как в сельбуде, на лавках душ пятнадцать народу… Мужчин и женщин… Мужчины сидят, когда вы войдете, слева от вас, а женщины справа… Мужчин душ шесть, а может, пять… Мужчины сидят вразброс — там один, там один… Женщины — кучкой, одна к другой поприжимались…
Перед лавками "кафедра"… Шкафчик, что ли, такой, как аналойчик в церкви, на помосте, а помостик тот с оградкой вокруг… На том аналойчике небольшая жестяная лампочка мигает, а на стенке над аналойчиком налеплено:
един господь
ЕДИНАЯ ДУША ЕДИНАЯ ВЕРА ЕДИНОЕ КРЕЩЕНИЕ…
Лампочка мигает, а люди тянут какую-то протяжную песню…
Женщины тянут тоненько и резко, мужчины тянут густо и глухо…
Попали вы на молитвенное собрание "штундов"…
В хате сумерки, в воздухе тягучие звуки, а вот здесь у вас тоскливо…
Кончился напев…
Выходит на "кафедру" человек, лет тому человеку тридцать пять — сорок, и говорит:
— А теперь выслушаем, дорогие братья и сестры, псалом Давидов… Перед тем как выслушать, помолимся господу милосердному, чтобы он помог нам понять этот псалом… Прошу преклонить колени, а кто не может, просим встать…
Молимся, значит, чтобы бог помог понять Давидов "псалом"…
Потом читается Давидова псалма о том, что, если его все оставят, он обратится к "господу богу моему", потому что "господь его прибежище и сила…"
Поясняется псалма…
— Когда, мол, ты уже один остался, то духом не падай, потому что есть бог, и в такие минуты ты вспомни о нем… Он поможет тебе, поддержит тебя и т. д., и т. п.
Сидишь себе и думаешь:
"Молодец все-таки Давид… Когда у тебя все есть, когда тебя окружают друзья, тогда на лихую годину тебе и бог сдался… А вот когда тебя уже прижало, пришло тебе, как тот говорил, "узлом к тому самому месту", тогда — "господи, воззвах к тебе".
По-моему, это не по-товарищески. Раз уж с богом по-приятельски, так не забывай же его, когда и в "двадцать одно" играешь…
Потом снова пели… Стих написан не верлибром[3], а трехстопным ямбом, и говорилось в том стихе о любви, о птицах, о небе голубом, о высотах, о душе…
Лирика, одним словом…
Пели долго, пели тягуче…
Потом снова:
— Выслушаем псалом Давидову! Вот что пророк Давид говорит: "Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых и на пути грешных не ста…"
Помолимся, чтобы уразуметь…
Пояснял эту псалму молодой, может, тридцатилетний человек.