Делали бы, да и всё! А то не понимает, что ему лучше, а что ему хуже — и болтает… И сплюнул…
"ТЕМНАЯ НОЧЕНЬКА-ПЕТРОВКА"
Эх же и тюкают темной ноченькой да Петровкой. Вот так:
— Тюууу.
Так это "тюуу" рвет, будто выстрелом, черный передник полтавской ночи, лентой мчится меж кустами, меж деревьями кудрявого гая, гонит лугами, через Псёл перескакивает, бьется о кручу и, обессиленно ударившись о кручу, снова к гаю возвращается и ложится в спорыш таким слабым, таким усталым:
— Тюуууу…
Это так темной ноченькой-Петровкой.
Это тогда, когда хата-читальня ставнями закрыта, когда в хате-читальне мыши книжки "читают", а на лавке за столом сидит домовой и политпросветительную работу ведет…
Тогда страшно в хате-читальне…
Тогда, боже упаси, завернуть к ней, потому что там сидит "сикалялявовахо" — такое страшное, такое волосатое, такое черное, такое таинственное, что "гонит и парней, и девушек от хаты-читальни, выгоняет их и из хат, и из кладовых на колодки, что за церковью"…
А там, на колодках, гармонь играет, там берутся за руки и топчут спорыш молодыми ногами, потому что нельзя не топтать, потому что нельзя устоять, когда из двухрядки летит такое лихорадочно-задорное:
Польки-польки Да и кадрили…
Тогда в хате-читальне и в сельбуде домовой полный хозяин. Он сидит, развалившись, на лавке, ехидно хихикает и благословляет темную ноченьку да Петровку за то, что она сделала его властелином этого политпросветительного учреждения.
Он, домовой, тогда никого не боится, ни к чему не прислушивается, потому что он знает: никто ни в хату-читальню, ни в сельбуд не заглянет ни днем, ни ночью, потому что и днем, и ночью — плотно там ставни позакрыты…
А темная ноченька да Петровка крепко село обнимает, к гармони прислушивается, звездами подмигивает и регистрирует по народным судам "дела об алиментах"…
И когда ляжешь такой ночью на влажную траву под мохнатым кустом и вслушаешься, то слышится тебе счастливый хохот, и гармонь слышится, и "тюууу", и песня, и вздохи, и обещания, и клятвы…
— А дальше что? — у ноченьки спрашиваешь.
— А дальше кладовая, — говорит ноченька.
— А дальше что?
— А дальше ребенок…
— А дальше что?
— А дальше суд…
— А дальше что?
— А дальше пойди и послушай…
— Ну и пойду. Ну и послушаю.
* * *
Когда темная ноченька да Петровка уже за Пслом, за кручами, когда она убежала за моря, за леса, за горы, за долы, солнцем подстегиваемая, тогда бежит селом народный судья 10-го участка Кременчугского округа… Он такой маленький, низенький, черненький, ласковый и улыбается.
А за ним с вот этакенной папкой бежит секретарь народного суда 10-го участка Кременчугского округа…
Тогда возле здания, где суд происходит, подводы стоят, и люди сидят, и дети кричат…
Вот так кричат:
— Уауауауауа.
Тогда молодые матери качают малых детей и напевают. Напевают не такое:
Летел жук
Через Маринину хату. Пууук.
А у Марины живот
Пууух.
Тюууу.
Такое на колодках будущие матери распевают. А возле суда, на крыльце, они вот такое напевают:
Ой ну, котик, котик, Не лезь на колодку. Расшибешь головку, Головка будет болеть, Нечем будет залечить. Аааа. Ааааа.
* * *
И выходит судья и народные заседатели и садятся за красный стол…
Тогда ветер слушает рассказ и отцовский, и материнский, и выскакивает в окно, летит за леса, за горы, за моря, за долы и рассказывает темной ноченьке да Петровке, а она хохочет, и пляшут на Млечном Пути звезды и, приплясывая, приговаривают:
— А не закрывайте ставни в хате-читальне. Не закрывайте. Не закрывайте.
А ветер темной ноченьке да Петровке пересказывает: "И сказал судья:
— Марина Половенкова и Грицько Гниденко, идите сюда к столу… Идите и свидетели… Расскажите, Марина, как дело было…
Когда познакомились, как, что и к чему. Суду говорить надо только правду. За ложь будете отвечать по закону. Так и все знайте — и свидетели, и истцы. Говорить надо только правду… Для этого у вас и расписка берется… Ну, Марина, рассказывайте…
А Марина платочек аж на глаза, в руках фартук мнет…
— Что же рассказывать? Гуляли. На колодках, на улице гуляли… Он ухаживал… Ходил в кладовую спать… Спали сначала "по-хорошему"… А потом начал уговаривать. Говорил: "Женюсь…" А как "вошла в положение", перестал ходить… Не смотрит… А потом ребенок родился… Отец и мать из дому гонят… Работать с ребенком никак… Прошу присудить с него на ребенка…
— Правду говорите?
— Правду…
— А теперь вы, Грицько, расскажите.
— Вранье все. Ходить ходил — это правда. А чтобы что-то такое было — так нет… Это она на меня наговаривает. К ней много парней ходило… Она со многими спала, а потом все на меня свалила… Не виноват я… Гулял, как вообще все парни гуляют с девушками… Она где-то нагуляла1, а теперь меня по судам таскает…"
Ветер темной ноченьке да Петровке рассказывает, а ноченька хохочет, а звезды прыгают:
— Не закрывайте наглухо ставни хаты-читальни. Не закрывайте.
А ветер рассказывает:
"Потом свидетели свидетельствуют… И одни льют помои на Маринину голову, а другие на Грицькову голову… Одни надрываются, что Марина "цаца", а Грицько "кака", а другие, что Грицько "ангел", а Марина "дьявол"… И смотрит Марина в землю* ресницами моргая, и смотрит Грицько в сторону, носом шмыгая. Марине — восемнадцать, Грицько — двадцать… А родители на лавках сидят, прислушиваются…
И смотрит пристально на всех судья, и всматриваются народные заседатели:
— Кто из вас врет, а кто правду говорит?..
— Ходил?
— Ходил.
— Спал в кладовой?
— Спал. Только ведь ничего не было. Да разве только я ходил? Много ходило.
— Кто ходил?
— Разве я помню, кто ходил? Много…
— Когда ребенок родился?..
— Перед Пасхой.
— Когда ты ходил?
— Ну, летом ходил…
— До каких пор он к тебе ходил?..
— Да еще и после Покрова ходил… А потом, как узнал, так и бросил…
"…Семь карбованцев в месяц до восемнадцати лет.
— Вы свободны".
И смеется темная ноченька да Петровка… И подпрыгивают золотые звезды…
А в хате-читальне мыши книжки читают, и домовой сам лекцию гонит на тему:
"ПОЛОВАЯ жизнь"… "Половая" не по масти, а по сути.
"ПУТЬ К СОЦИАЛИЗМУ"
Можете себе смеяться, сколько вашей душеньке угодно, это ничего, а оно таки путь… И таки к социализму… И таки мы, мануйловцы, им идем…
Потихоньку, может, идем, помаленьку, спотыкаемся иногда, а все-таки идем… И дойдем…
На "пути" том, на "социалистическом", стоит дом, соломой крытый. Старенький уже дом… А на доме том буквами красными написано:
ЧЕРЕЗ КООПЕРАЦИЮ И ОБРАЗОВАНИЕ К СОЦИАЛИЗМУ
Лавка М-ского потребительского общества Кременчугского райсоюза
Вот в том доме, где за стойкой Марина стоит, где на полках лежат пуговицы, кожа, передки, косы, горшки, ситец, конфеты, крашеные яйца, ведерки, иголки, гвозди, крем "Македон", пряники, пшено, крупа, а под полками — селедки, деготь, керосин, ухнали, а на стенах — чересседельники, набрюшники, ушивальники, супони,— в том, говорю, доме мы социализм строим…
Кооперируемся мы там.
На том "пути" мы собираемся, закуриваем, говорим, обсуждаем:
— Чего оно дороговато?
— А если бы вот так сделать, не лучше ли было бы? А иногда так и шутим…
— Вот я положу этот бублик на пол, а ты съешь его так, чтобы руками к нему не прикасаться. Съешь?
— Съем!
— А ну! Твой бублик будет! А не съешь — мне бублик купишь…
— Давай!
И кладется на земляной пол бублик, и вытягивается над ним человек, и хватает тот бублик губами, и старается съесть, чтобы руками не дотронуться…
Съест — его бублик!
Не съест — покупай бублик!
А кругом мы стоим и смотрим — развлекаемся… А то еще так конфеты сбиваем…
Вот попробуйте: положите конфету на лавку, а на нее еще одну конфету и ударьте по первой так, чтобы вторая не упала — четвертак заработаете…
А если не сделаете этого — мне четвертак…
Так мы делаем, когда весной отсеемся, а косить еще рано, или когда осенью обмолотимся, и хоть день короткий, а скучный…
Тогда мы на "пути" развлекаемся…
"Путь" наш не легонький, не привыкли мы еще к нему, только небольшая часть нас уже убедилась, что без него жить тяжело, что без него нищета обсядет — вот и взялись… И идет, а за той небольшой частью и все пойдем…
Подождите еще немного — пойдем! Обязательно пойдем!
Да и теперь уже есть чем похвастаться…
Частного лавочника в селе не имеем ни вот столечко, покупаем все только на "пути"… Да и сами к частнику ни к кому не обращаемся, а только в райсоюз свой…
Потому что мы знаем: в единении — сила.
С "пути" не сворачиваем и сворачивать не думаем…
Правда, на автомобилях не ездим, кабинетов не имеем, заходят к нам все, кому надо, "без доклада", и никаких "докладов" мы не принимаем.
У нас просто:
— Ты там, Демид, как будешь посылать в Кременчуг, так чтобы отулок не забыл.
— Записано!
— Да и "кичку" пусть посмотрят, а то как бы моя не лопнула?!
— И кичку запишем!
Демид Михайлович — за председателя правления. Не в кабинете он сидит, а на лавку склонился и цигарку курит… И шляпа на нем широкополая, и белые штаны, и босой он… Но это ничего:
— На две с лишним тысячи в этом месяце оборот у нас… Растем помаленьку!..
А Денис Антонович — за казначея. У него в зубах люлька-зиньковка, а деньги в кошеле… Железной кассы у него нет, да только кошель у него такой, что никакими каленым сверлами его не просверлишь… Крепко завязывается…
— Ордер!
И только вот этот "ордер" кошель и может развязать. Иначе:
— Черта с два!
Андрей Васильевич — "зав. транспортно-оперативным отделом".
Он не на грузовиках, а на гнедом… И телефона у него нет, и никаких агентов, а сидит он возле ящика — крашеные яйца укладывает.
— Завтра в город!
Вот эти и отправляют нас на "путь". А Марина поощряет…
Она за стойкой стоит, низенькая такая, беленькая и в платочке.
— Вы бы этого на юбку набрали — уж очень хорошее! А уж крепкое-то какое!
— А почем?
— Сорок пять! Берите — не пожалеете!
Вот такой у нас "путь"… Корявый, скажете?
Ничего. Он тихий, плохонький!.. Он с выбоинами, а иногда через густой лес…
Но мы им идем и будем идти… Куда?
"Знаем мы куда!"
"БОЖЕСКОЕ"
"Божеское" на горе крутой… Ближе к "всемогущему"…
Если ехать из Полтавы в Кременчуг, то слева возле станции Козельщины высокий бугор церквями и кельями захламлен, и далеко-далеко на все четыре стороны видно то место "божественное" среди широких кременчугских степей…
Это Козельщанский женский монастырь указывает православным, как достичь царства небесного, "где по раю будешь ходить, ангельские песни петь, яблоки райские срывать и покой душеньке своей иметь"…
Это монастырь очень славнозвестный, самый чудотворный, может, на всю Полтавщину, потому что там есть Козельщанская Божья Матерь, которая исцеляла, просветляла, калек выпрямляла и т.