И видит Евдоха, как тот вопрос на целый день согнёт Ониська, замкнёт ему рот, онемеет у него язык.
Перед жатвой у Иосифа родился ребёнок. Одни говорили – сын, другие – дочь, третьи хлопотали, что рано бы ещё тому ребёнку быть, слыхали, должно быть, как набросился Иосиф на Параску из-за того ребёнка, как Параска, когда не было Иосифа дома, качала его, приговаривая: "моё ты паненятко!". Не знаешь, чему верить. Хочется старой увидеть внучка, хочется проведать сына, так хочется – аж у сердца печёт. Она-таки не выдержала: купила крестик, испекла буханец и пошла к сыну в воскресенье.
Нужда, недостача, неопрятность глубоко поразили сердце матери; ещё она, кажется, никогда не видала ничего беднее, нищеннее. Не обошлось без слёз, без жалости. Однако и сын, и невестка приняли старую обычно; Параска хвасталась ребёнком. Это был сын Василий. Головастый, неугомонный – он ещё больше прибавил жалю старой; она надеялась увидеть ребёнка, похожего если не на отца, то на мать, а вышло – и в роду не находила она никого такого. С болью смотрела старая на ребёнка. Невестка ей будто и нравилась – чернявая, красивая, глаза на себя брала, однако старая всё-таки приметила, что Параска с душком… Иосиф на радостях хотел было сбегать за четверткой к жиду.
– Зачем его тратиться? – гордо спросила Параска. Иосиф, до того весёлый, сразу поник, замолчал.
Старая не смогла долго сидеть у них – слёзы душили её, неприветливость невестки гнала из хаты. Евдоха попрощалась и пошла. Иосиф порвался проводить.
– Не задерживайся же, – сказала Параска и этим ещё сильнее кольнула свекровь.
"Что ж он, кого чужого взялся провожать? Какого непутёвого, что она приказывает ему не задерживаться?" – думала она, и ей так горько-горько стало.
– Иосиф! скажи мне по правде, – начала Евдоха дорогой, – хорошо вы живёте?
– А что? – глухо спросил Иосиф.
– Люди такое говорят, – начала со слезами мать. – Да и сама вижу: не жена вроде она тебе, а чужая словно.
Иосиф вздохнул, поник.
– Вздыхаешь! Не слушался отца-матери…
– Хватит, мама, хватит, – тревожно ответил сын. Евдохе почудилось в том ответе Ониськово "хватит".
– Ты бы пришёл к отцу, сынок… повинился бы перед ним, покорился. Когда б ты видел, как он постарел, исхудал… этот год у него ни на что ушёл. Приди, сынок… покорись… У нас вторая половина пустует. Перейдёте туда – всё ж хоть свой приют будет… Не будете так нуждаться.
– Никогда!.. ни за что!.. – глухо бормочет Иосиф, а слёзы на глазах так и играют.
Евдоха хотела ещё что-то сказать.
– Прощайте, мама… Спасибо вам, что не забыли, – оборвал её Иосиф и резко отвернул от неё.
Евдоха глянула вслед сыну – словно пьяный, согнувшись и путая ногами, поплёлся он вдоль улицы. Евдохе он показался таким несчастным, таким бедным, что слёзы так и облили её…
Сквозь их пелену ей мерещится немазаная хата, утоптанный пол, чёрный в саже дымарь, немытый стол в углу, лавки чернее земли, полати у печи так ходором и ходят, зерна того – горсть… Мерещится внучек… не в колыбели спит малое дитя, а на печи, завёрнутый в рваные тряпки… сын заросший, увядший, иссохший, невестка – как калина… Несказанная, невыразимая тоска давит её на душе, щиплет сердце, клонит-нагибает до самой земли.
Неутешная вернулась старая домой и, сидя одна в хате, долго и горько плакала. Ониська не было дома, куда-то зашёл, где-то задержался. Евдоха не пошла искать его к Якову, куда всегда ходила… Там покой, там мир… А там?!..
Ей вспомнилось давнее время своей жизни, тихой да счастливой, вспомнились ей сыновья Яков да Иосиф ещё детьми… Иосиф смолоду вышел норовистым парнем: его не укачаешь никак, разве на руках заносишь… и подрос – капризный да упрямый такой! тогда как Яков тихий да покорный. Уже тогда Евдоха жаловалась Ониськову: в кого этот парень такой вышел?
– Молодец будет! – отвечал Онисько…
И вот стал он подрастать – Онисько, кажется, ни о чём так не заботился, как о нём.
– То мужик, хлебороб, – шутил Онисько, указывая на Якова, – а Иосиф? Из Иосифа что-то не простое выйдет. Учить его надо… грамоте учить…
Иосифу и грамота, как игрушка, далась… Радовался отец, радовалась мать такому его таланту. Оба в душе лелеяли надежду, шутливо высказанную Ониськом, ждали… А чего дождались?..
Слёзы без перерыва текли из глаз старой. За слезами застал её Онисько.
– Чего это?
Евдоха не сразу ответила. Она уже ночью призналась, что была у сына, что видела там у него. Онисько молчал.
– Ты спишь? – спросила старая.
Онисько, хоть и не спал, не отзывался…
После того он стал ещё печальнее, суровее, капризнее. Вот молчит-молчит, а вот его будто прорвёт: бурчит, сердится, ругается… Смотри, ни с того ни с сего накинется на Якова…
– Так ли хозяева делают? – начнёт выговаривать, приметив какой непорядок. – Тот бы так не сделал никогда… – скажет и будто испугается, осечётся, запрётся в хате. То лежит, отвернувшись к стене лицом, то богу молится, когда старая куда уйдёт.
Осенью у Якова родился сын Грицько. Советовались, кого в кумы брать. Настя уговаривала свёкра.
– Куда мне, старому? Есть моложе меня, – сказал Онисько и тотчас вышел из хаты.
Яков указывал на соседей.
– Чего тебе чужих брать, когда есть у тебя брат! – опять посоветовала Настя.
Все обрадовались: и правда, Иосифа в кумы!
Яков пошёл просить Иосифа, да не застал дома: Иосиф куда-то ушёл на работу.
Взяли в подставу соседку, а Иосифа всё-таки записали кумом; Евдоха была кумой.
Старик, услыхав про то, обрадовался.
На крестинах немного выпил, обнимал сына, обнимал невестку и внуку подарил пятьдесят карбованцев, а под конец невесть чего расплакался.
Зимой объявили набор. Не одна мать и жена заплакала, не один отец приуныл; тоска да плач обняли всю страну. Новобранцы с выбритыми чубами ходят по городам, ходят по сёлам, шляются от шинка к шинку, пьют-гуляют, поют такие песни, что аж за сердце хватает, а за ними – следом родня плачет-голосит… Легко сказать – прощаться навеки со своим родным! Тогда служба была не то, что теперь: из тысячи едва ли один вернётся домой, да и то стариком, калекой…
Онисько чернее земли, мрачнее тёмной ночи ходит и слова никому не скажет. Яков грустит, Евдоха да Настя плачут… Яков, как старший, на очереди стоит. Если б ещё Иосиф не был женат – может, заменил бы брата, а то – и у него своя семья. Весёлое Грицаево подворье полно немого горя, кровного плача.
Пока ещё вербовщики миновали Грицаев двор, молодые думали, что Онисько, когда уж припрёт – укажет на Иосифа; а как пришли и стали брать Якова, а Онисько и слова не сказал, – тогда такой плач поднялся у женщин, что, кроме него, ничего больше и не слышно. Старая стонет да руки ломает, а Настя – на десять дворов слышно – причитает…
И Настя, и Евдоха пошли провожать в приём не живого – мёртвого Якова. Онисько остался дома.
До вечера никто не возвращался. Онисько один в хате мается: тоскливо ему, тяжко; ходит-ходит, сядет, посидит да снова ходит.
– Пойти хоть во двор… Там посвежей.
Посреди просторного двора глухо, пусто… всё снегом покрылось, всё обеднело, согнулось. Смотреть ни на что не хочется. Онисько сел на приступке и будто окаменел: руки скрестил на коленях, глаза закрыл; один ветер седой бородой покачивает.
Под вечер вернулись Евдоха, Яков и Настя.
Яков задумчивый, Настя сквозь слёзы весело глазами играет, а старая мать – еле-еле за ними ноги путает. Вошла во двор, глянула на старого, что сидит, как мёртвый, на приступке, да так и облилась слезами. Старик будто очнулся, поднял голову, раскрыл глаза и мутно обвёл всех ими.
– Забраковали? – глухо спросил Онисько, увидев Якова.
– Нет, приняли было, – начал тихо Яков.
Старик, видно, хотел что-то сказать, да только причмокнул губами.
– Да Иосиф заменил! – вскрикнула Настя.
Онисько затрясся.
– Совсем было Якова приняли и крикнули: "Лоб!", – рассказывала дальше Настя. – Я так и прикипела на месте. И слышу – сзади меня кто-то толкается… Гляжу – какой-то человек. Вышел вперёд. "Нет, говорит, не ему лоб, а мне. Он старший брат – пусть остаётся дома отца-матери доглядывать; я иду на замену"… Как сказал он это – так подо мной аж земля задрожала; не знаю, что мне делать: то ли плакать, то ли кинуться ему под ноги да благодарить. А тут москали сразу и подхватили его, поставили в станок, измерили, осмотрели. "Лоб!", – снова крикнул кто-то… Тут с матерью что-то сделалось – упали на землю. Я около них возилась да и не уследила, куда дели бедного Иосифа.
Евдоха, как скошенная былинка, припала к приступке – и заголосила. Онисько встал, распрямился – словно верста, широко раскрыл глаза да прямо к Якову.
– Ты просил его?
– Я и не видел… Его, говорят, и в городе не было; в тот день только с работы вернулся.
– И он сам?.. сам?.. – громко прогудел Онисько. Борода его закачалась, лицо скривилось, из глаз две здоровенные слезины покатились и, как горох, упали на снег…
Онисько весь дрожал, будто лихорадка его трясла… Евдоха заливалась слезами, Настя, припав к ней, шептала:
– Матушка, хватит вам убиваться. Что ж делать?
Онисько протёр глаза, махнул рукой и сказал сыну с невесткой:
– Идите, дети, к себе… Не тронь, Настя, старуху, иди себе.
Яков потянул Настю за рукав и увёл прочь.
– Подожди, я сейчас, – сказал он ей и вернулся к отцу, что стоял перед Евдохой, уперевшись в бока, и тревожно бормотал:
– А что, Евдохо?.. а что, не сын?.. Ты слышала… слышала?
– Тату! – окликнул Яков сзади.
– Тебе чего?
– Я хотел что-то сказать.
– Говори.
Яков замялся.
– Как шли к приёму, – начал он, – я взял денег – своих пятьдесят карбованцев да те, что вы дали на внука… И Настя сказала: "Бери, к чему они дома, а тебе в службе пригодятся"… А как приняли Иосифа – я отдал те деньги ему!..
– И хорошо сделал… ладно сделал… Так и надо, сынок! – радуясь, ответил старик. – Иди домой! – и, взяв старую под руку, он повёл её в хату.
– Хоть бы я его ещё хоть раз увидела!.. Услышала его голос… обняла его голову… – рыдая, причитала старая.
– Не горюй! Увидишь, – утешал Онисько.
На другой день он встал рано и сразу выбежал со двора, никому ничего не сказав. Аж к обеду вернулся, да ещё и не один, а с Иосифом. Евдоха, увидев сына, выбежала ему навстречу аж на середину двора.
– Иосиф! Сын мой!.. Дитя моё! – кричала старая.
– Хватит!.. хватит… Собирайся обедать… Яков дома? Собирайся, говорю, а я побегу за Яковом.
Старик, словно парень, носился. Только Евдоха ввела сына в хату да, глянув на его выбритую голову, начала причитать, как Онисько уже и дверь распахивает.
– Глянь!..