— Я тебя, сучка, раздеру! Я тебя разметаю! Ни кусочка живого не оставлю! В кого ты такая непослушная удалась? В тех лоботрясов — Грицька да Ивана?.. Я-а тебе, я тебе дамы — кричала ранним осенним утром Параска Грицаиха на свою дочку Галю, которая, забившись в глухой угол хаты, между печью и кочергами, стояла и безутешно плакала.
Небольшое круглое личико её было всё смыто слезами, чёрные глазёнки аж горели ими; тоненькие шёлковые волосики прядями рассыпались по белому лбу, лезли в глаза. Маленькие ручонки беспокойно бегали по личику, вытирая слёзы, пачкали его. Тяжёлый вздох упирался в груди и раз за разом вырывался сдавленным криком плача.
— Она всегда так; она никогда меня не слушает. Говорю: дай воды — хоть бы с места! А мне надо уроки учить. Учитель и вчера грозился: быть тебе, говорит, Василий, в саже… А я чем виноват? Позавчера картошку выбирали… Вы сказали: иди выбирать, брось книжку… Вчера опять фасоль молотили. Когда ж те уроки учить?.. Говорю: воды дай, а она ещё и ругаться начала, — жаловался Василий матери на сестру.
— Слышишь, сучка? Слышишь?! — кричала Параска на всю хату, и лицо её наливалось кровью. — Слышишь, говорю! Он тебе помогал вчера и позавчера, а тебе трудно было встать воды подать? Так тебе хорошо, когда его оставят в школе без обеда? Видишь, мусор! видишь, какая дрянь! И в кого ты такая, каторжная? В кого уродилась, проклятая? Лучше бы маленькой лопнула! — проклинала Параска дочку.
Василий сидел на лавке у стола над раскрытой книгой и с удовольствием слушал, как мать бранила сестру. Его мысли были далеко от книги; его глаза, знай, бегали то за окном, где горластый петух неистово голосил на весь двор, то по хате… Ему так не хотелось учиться… и урок такой трудный, и учитель такой неприветливый, сердитый… Если бы воля — побежал бы он теперь на улицу к ребятам, в мяч играть, свинку гонять! Нет же, сиди над этой ненавистной книгой, долби её… Счастливые Грицько да Ивась, что не учатся, бегают теперь! А он?..
Встал он сегодня рано; мать пошла на огород за свёклой, Галя выметала пол. Ему мешало даже тихое шуршание притёртого деркача по полу.
— Не пыли! — кричит он на сестру.
— Разве я пылю? Я слегка мету.
— Брось! — приказывает Василий.
— А как мать придёт; спросит, почему не подметён пол? Что я тогда скажу?
Василий помолчал, косо поглядывая на сестру, потом начал бурчать:
— Вот надымела! как чёрт дорогой… Хоть бы веник намочила, проклятая!.. Дай воды!
Галя будто не слышала, подметала хату. Уже осталось только возле порога.
— Галька! Кому я говорю? — крикнул Василий.
— Что? — подняв голову, спрашивает сестра.
— Воды дай! — крикнул во второй раз Василий.
— Тебе трудно самому встать напиться? — спросила Галя.
— Воды дай! — одно твердит Василий. — Ты не видишь, что я делаю?
— Что ж ты делаешь?
Василий, как кот, прыгнул с лавки, вырвал деркач из рук у Гали и швырнул его под пол.
— Воды дай!
— Не великий пан — сам напьёшься! — ответила сердито Галя и наклонилась за деркачем.
Со всего разгона Василий ударил её кулаком по спине. Галя присела и, схватившись за спину руками, залилась слезами.
— Воды дай! — одно выкрикивает Василий.
Что-то тенью пробежало мимо окна… Галя стояла спиной к нему и не видела, что это мать; зато Василий сразу увидел и побежал на своё место.
— Говорю, дай воды! — кричит он со своего места… Галя плачет.
— Что это у вас? Чего ты ревёшь, ревунья? — спрашивает, входя в хату, мать.
— Вон тот… — рыдая, жалуется Галя, — ударил со всей силы… кулаком… по спине…
— Врёт она, мама, ей-богу, врёт! Она метёт, пылит; подняла такую копоть — дышать негде. Говорю: брось — не слушает… дай хоть воды — а она начала ругаться. Так я вырвал веник из рук да и подбросил под пол. А она тут в слёзы, — оправдывался Василий.
— Врёшь… ты ударил меня, — плачет Галя.
— Молчи, сучка! Молчи! — крикнула мать и набросилась на дочку…
Не впервой Гале терпеть от матери брань, щипки, толчки; счастлив был тот день, когда проходил без них. С самого малолетства невзлюбила её Параска — с того времени, когда болезненный крик её возвестил миру, что на нём родилась новая жизнь; с того времени, как бабка-повитуха, осмотрев, поздравила Параску с дочкой, — сердце матери забилось ненавистью к ребёнку.
Почему? отчего?
Параска и родилась, и выросла во дворе Ратиева. Первые годы прошли в роскоши, в достатке. Она была дочерью ключницы Оришки. Отца своего совсем не знала, потому что родилась через полтора года после его смерти. Остап, дворецкий Ратиева, был уже старым дедом, когда князь Ратиев велел ему жениться на Оришке. Оришку князь купил за сотню рублей. И грех было слово сказать, что Оришка не стоила тех денег: молодая, высокая ростом, черноволосая, черноглазая, а на лице — как калина.
Барин давно хвалился Остапу, что наградит его как следует за верную службу. И смеялись же ратиевы, когда барин, призвав Остапа да Оришку к себе, сказал: «Вот тебе, Остап, за твою верную службу и награда! Бери эту девку за руку да веди к венцу; повенчайтесь да и живите счастливо…»
Остап ничего не ответил барину, не ослушался. Не было человека вернее Остапа на всём дворе. Он всегда был при барине; в такой чести у барина; ездил с ним по многим чужим краям, видел много света и перед дворовыми хвастался тем… поносил неотёсанное мужичьё за их неискренность, за их неблагодарность. Он не знал ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры; всё это для него был барин. Верный и искренний слуга!
И хорошо же барин наградил его за верную службу! Где найдёшь такую красивую и видную девку, как Оришка? Не дворецкому Остапу, старому горбатому деду, она под стать, а наряды её — да найдётся ли где панночка лучше её! Так отчего же Остап, отойдя от барина, ещё сильнее будто сгорбился? Отчего по жёлтому, изборождённому морщинами лицу прошла какая-то тёмная тень: оно ещё больше пожелтело, аж помрачнело, в мутных старых глазах засветилась тоска — глубокая дума?..
Козачок Петрушка хвастался в девичьей девчатам, что он, как-то зайдя в Остапову хату, застал, как тот, склонившись над сундуком, перебирал одежду. Петрушка, не приметив Остапа, перебежал было к столовой и, оглянувшись, увидел, что из глаз у Остапа бежала какая-то вода… Остап отвернулся и хриплым голосом спросил его: «Чего тебе надо?» Петрушка никогда не слышал такого глухого, такого сурового голоса у Остапа. Он мигом убежал через столовую.
На другой день все видели Остапа с красными глазами и синим носом; от него тянуло хмелем.
— Чего это, дядюшка, от вас так водкой пахнет! — спросила его любопытная горничная Горпина.
— Сюртук запятнился… пятна чистил, — понуро ответил Остап.
В воскресенье их обвенчали. Остап, словно каменный, стоял возле своей пары — не взглянет, не повернётся к ней; а она, будто звёздами, светит своими ясными глазами… Свадьбы не играли, барин только подарил молодому и молодой по пятьдесят рублей на новое хозяйство да нарёк Оришку ключницей — вот и всё. Люди поговаривали, что Остап и не ночевал в ту ночь с молодой, что видели, как он куда-то крался со двора. Ходил слух, что он всю ночь просидел в жидовском шинке. Да чего люди не наговорят! Одно только было заметно: у Остапа, видно, одежда всё больше старела и пятнилась, а Остап не жалел ни рук, ни водки, чтобы её вычистить, и по утрам всегда тянуло от него таким хмелем… да нос день ото дня делался всё синее и синее.
— Отчего у тебя, Остап, нос такой синий? — спросил его как-то Ратиев.
— От добра, пане, — сурово ответил Остап.
Ратиев сверкнул на него своими чёрными глазами и отвернулся, а Остап за спиной барина сделал такое, о чём, вспоминая, долго смеялись дворовые, — высунув язык, приставил пальцы над головой, словно рожки, помахал-помахал ими и в одно мгновение, скрежетнув зубами, погрозил своим немощным кулаком.
И смешно же было смотреть тогда на Остапа: так часто кривляется нездоровый парень над своим сильным товарищем, и стоит только сильному повернуться, как слабосильный снова превращается в покорного. Так и тут: только барин начал поворачиваться, как Остап уже стоял, выпрямившись, словно верста, и, покорно опустив руки, ожидал барского приказа.
Остап и года не прожил в паре. Тихо, словно фитиль в лампадке, дотлевала его старая жизнь. Молодая жена не закрыла ему глаз, потому что его перевели на кухню, а ей было некогда — в горницах ключничала. Старая немощная баба без имени, без звания ходила за ним, присматривала тёмными ночами, долгими летними днями, пока он и не упокоился. Больной, он всё ворочался, ругался, с кем-то бранился.
Перед самой смертью он только промолвил: «Пане, пане!» — заплакал и скончался.
Жаловался ли он на барина? Жалел ли, что злая судьба оторвала его, верного слугу, от своего господина? Кто знает?!
Зато барин жалел о своём верном слуге: не только велел похоронить его как следует, но и сам шёл за гробом почти рядом с Оришкой. Оришка плакала, причитала, как и подобает жене по мужу. На могиле барин утешал её, обещая, что за верную службу её мужа он её так не оставит, что будет она при ключах, как и при жизни покойного была. Оришка унялась, а на третий день хохотала с горничными так, что аж стены гудели, — она и по натуре была весёлая-хохотливая.
Через полтора года родилась у неё дочь Парася; хоть и поздновато немного, да барин всё-таки велел записать на имя покойника. Дворовые женщины было чуть не подняли на смех, да их мужья удержали.
— Дуры, — говорили они, — всё по летам. Был бы Остап молодым парубком, так, может, и через месяц после свадьбы поспело бы, а как старый уже — то и через полтора года не поздно!
— Старое семя! — вставила белолицая Малашка, шутливая молодица.
— То-то и есть! — добавил Грицько Кущиенко, и все расхохотались.
Как появилась Парася, так чего только у неё не было: и бабки, и няньки; Оришке осталось одно: покорми да и не знай ничего. Хорошо Парасочке, не худо и Оришке: то была молодая да здоровая, а тут ещё поздоровела. Загар, что нажила Оришка, девуя, сошёл с круглого лица — теперь оно стало белое да румяное, как наливное яблочко; чёрные брови, как пиявки, впились над чёрными блестящими глазами; шея, руки, стан, грудь раздались, распухли — крупчатой называли её дворовые.
Хорошо Оришке, как тому коту: ни о чём не думать, не гадать, всё у неё есть, всего вдоволь, чего только душа пожелает. А Оришке того только и надо: поесть вкусно, выспаться как следует, нарядиться, как подобает ключнице богатого пана, да ещё и князя.