Андреевский спуск Страница 4

Ну и где же тот сценарий? Где наша идея?

Идею мы вам дадим. Только не надо давить, потому что…

Так, перебили их, что там у нас за окном? Вечер? Даем вам ночь. Чтобы к утру вы всю эту фигню зарифмовали, положили на музыку и расписали по голосам!

Лучше дайте нам, — попросила бригада, — какую-нибудь наводку. Директивы. Объясните, чего вы хотите? Какая цель всего этого?

Цель у нас, — сказали им, — одна. Чтобы всё было как положено. Хотите, чтобы это было Слово? Да чёрт с ним. А лучше — слава. Слава Славе! И власти тоже. Слава и многая лета. Пишите! «У нас у всех одна мечта — власти многая лета — земля ты наша святая». Как вам такое?

Нас это впечатляет, но…

Или вот так: «Вставай — не клюй носом!» Отличная рифма. И в каждом номере — примеры героизма. Недостижимые образцы. Со стороны, прежде всего, руководства. Поройтесь в истории. Найдите там фигуры, достойные тиражирования. Какого-нибудь князя или царя. Или вождя. Размашистого и огненного. С перчиком и солёным словцом. Народ такое любит. А ещё лучше — бабу. Это модно, и под это сейчас деньги дают.

Но акцент — на военной тематике. Она и легче ложится на музыку. Иначе будет бардак. Нашим людям нужны простые и понятные правила. Что-то типа… «Семь нерушимых принципов и их семь составляющих».

Почему именно семь?

Чтобы охватить всю неделю. Например. Первый день. Понедельник. Принцип понедельника — единство. Семь его составляющих. Первая — единство цели. Вторая — единство и сквозное руководство. Третья — единство критики и самокритики. Четвёртая — единство совместных усилий. Пятая — единство мер реализации усилий. Шестая — единство… этого… единство… этих… Сколько вы уже насчитали?

Пять.

Шесть!

Шестую вы не определили.

Вот и придумайте что-нибудь!

Исчерпав директивы, президиум ушёл на ужин.

Основная масса бригады засела перелопачивать то, что они уже накидали, но среди них нашлись отщепенцы, которые задумали месть.

Да, говорили себе отщепенцы, мы — слабые люди. Мы скептики. Но мы не идиоты. И не мерзавцы.

Чтобы продолжать уважать себя, они создали параллельный сценарий действия, в котором княгиня, она же основательница нашей духовности, изображалась, во-первых, как легкомысленная, а во-вторых, как садистка.

В срамных куплетах, сочинённых в её честь, княгиня одной рукой квасила в кадках головы предателей, а другой испытывала мужскую силу конницы.

В то же самое время некий безымянный смельчак записал под шумок беседу Петра Петровича с Петей о происхождении бытия. В той беседе Петя-студент обращается к своему наставнику:

— Пётр Петрович, — спрашивает Петя, — вот я слышал, что есть разные взгляды на то, откуда и как появился мир. Ну, например, Амхвибрахвий считает, что мир произошёл из мёда, Оксюморон — из меди, а Розпроперций — из ртути. А вы как думаете? Из чего произошёл мир?

— Мир, — отвечает ему Пётр Петрович, — по сути произошёл из дерьма.

— Из дерьма?

— Да, Петруччо, из дерьма!

* * *

Мужчина трёт лоб и пытается понять, что нужно этим людям. Чего они на самом деле хотят? Какая у них цель? И зачем им все эти игры? Что им не даёт покоя?

Он напрягает зрение, но это только усиливает рябь. Нет, он не знает. Ни этих людей, ни женщину, с которой ему было легко и весело. Нет такой интимности, которая могла бы по-настоящему приблизить нас к другому человеку. Она навсегда останется для нас загадкой. Хорошо, если мы хоть сами о себе что-то знаем. А то и этого нет! Он думал, что хотя бы знает, чего хочет. Не что ему нужно, а именно чего он хочет. Потому что это разные вещи. Он хотел быть с ней пару раз в неделю. Не всё время, а несколько часов несколько раз в неделю. И ей, казалось, того же хотелось. Но теперь он уже не уверен.

На сцене под протяжным распевом «Сон-трава на могиле» гремит коллективное равноапостольское исповедание «Засветимся мы душою, гей!»

Какая-то неясная тревога не даёт мужчине сосредоточиться на концерте. Угроза исходит не от горлопанов и не от президиума, что расселся по ложам. Чтобы по-настоящему угрожать, у них нет ни силы, ни убедительной лжи. Откуда же это предчувствие? Мужчина вслушивается в себя и не замечает ни хора из оперы, ни балетных танцев. Он не реагирует на акробатическую композицию «Нет на свете парней лучше наших» и даже разговор князя с мудрецом не кажется ему ни гадким, ни смешным.

Что-то надвигается на него изнутри. Под визг массовки «Гуляет Царьград» он встаёт и, задевая зрителей, направляется к выходу. Перевернуть эту страницу, забыть её, объявить сном — вот чего ему хочется, вот что ему нужно. А для этого, как минимум, надо выспаться.

В такси мужчина так стонет, что водитель резко тормозит и хватается за железный прут, который всегда у него под сиденьем.

— Это радикулит, — говорит мужчина. — И нервы.

Таксист понимает с полуслова. Поясница — его больное место.

* * *

Дома жена уже несколько часов ждёт его, чтобы пожаловаться на дочку. Она видит, что его качает, но не спрашивает, где он был. Она не хочет, чтобы, оправдываясь, он был вынужден лгать. Её интересует одно: способен ли он сейчас её слушать.

Мужчина говорит, что способен, но не сейчас. Он сбрасывает плащ, сопит и плетётся в ванну. Там он замечает, что не может поднять ногу. Лишняя жидкость выходит из него так мучительно и долго, что он успевает трижды смыть воду. Держась одной рукой за бачок, другой — за стену, он снова пробует поднять ногу. Всё то же. А что, если он поскользнётся и не сможет встать? Он лупит по защёлке и вываливается в коридор, где его подхватывает жена.

Она говорит ему сначала про дочку, потом про зятя.

Мужчина отмахивается, но жена преграждает путь. Она говорит, что ему, конечно, наплевать на семью, но в этот раз надо действовать. Пока не поздно.

Он пытается вырваться, но чувствует, что не может ни на чём сосредоточиться. Дочка. Зять. Отстаньте! Что-то давит на голову. Как бы это прекратить? Чай! Надо выпить чаю.

— Ты будешь слушать?

— Говори.

Жена говорит, что дочь бросает мужа.

— Как? Уже бросила или только собирается?

Оперевшись о стены, мужчина разворачивает себя. Да, он не ошибся. Это куртка дочери на вешалке. Где же она? И что значит «бросает»? Неужели она хочет жить здесь, с родителями? Где именно? В комнате матери? Ну не в его же кабинете. И не на кухне. Как это нелепо. У неё всегда всё — на импульсах.

Жена настаивает, чтобы он поговорил с дочерью. Но как он может, если она не называет его ни «папой», ни «папочкой», а только по имени-отчеству, и то — когда припечёт. Для неё родной отец — это «наш эгоист». Лучше бы она посмотрела на своего мужа. Если кто и любит себя — так это он. Он у них поэт. А теперь ещё и эссеист. Потому что за стихи сейчас никто не платит. Пишет в газеты философские размышления о жизни и искусстве… Мужчина читает всё, что тот публикует, и уверен, что чувствует зятя. Последние годы тот живёт на иностранные гранты. Прыгает с льдины на льдину. Ездит по миру как независимый интеллектуал и поёт обо всём, что видит. Хорошо ему. Мужчина бы тоже так хотел.

Зять выбрал позу ироничного космополита. Молодого, но пресыщенного знатока жизни по обе стороны железного занавеса. Посвящённого мастера. Стража благородной речи, заброшенного в толпу.

Его стиль — тяжёлые, синтаксически запутанные фразы с множеством лирических отступлений. Витиеватые аллюзии вперемешку с буряками. Непроходимые заросли придаточных. Кружево из причастных и деепричастных оборотов. Его хобби — вписывать себя в мировой контекст. Иностранные фразы — без перевода и, конечно, с ошибками — торчат из его текстов как сваи на развалинах пирса. Он втыкает имена и названия, как карты из новой колоды.

Но больше всего мужчину раздражает зятевское высокомерие. К власти, которая больше не хочет подкармливать артистов, и к «мещанам», то есть ко всем, кому неинтересно его творчество.

Когда они познакомились, дочери не было восемнадцати, а ему — двадцать три. Он был известным в богемных кругах поэтом. Она — первокурсницей. Его тогда ещё не печатали, так что создавалось ощущение, будто он — полу-диссидент. У них до сих пор нет детей, хотя прошло уже тринадцать лет. Дочь говорит, что причина не в ней. Что у неё с этим всё в порядке. Это радует.

Жена спрашивает мужа, почему он молчит. Неужели ему нечего сказать? Ведь речь идёт о его ребёнке!

Он ей говорит, что пыль уляжется, и всё встанет на свои места.

Из спальни выходит дочь. Она делает вид, что спешит, хотя ей хочется сесть и всё родителям рассказать.

— Давайте хоть раз в жизни, — говорит жена, — сядем и, как нормальная семья…

Дочь скрывается в ванной.

— Что, — кричит ей через дверь мать, — он завёл кого-то на стороне? Или, может, тебя где-то описал? Выставил не в том свете? Так он же писатель. Для него всё — материал. Но нельзя воспринимать художественные образы буквально!

— Это я его выставила, — отвечает дочь, — а не он меня!

— Почему?

— Потому что он — ничтожество!

— Это, — говорит ей мать, — не аргумент. Это — идиотизм. Пусть он трижды ничтожество, но его признают. Его печатают. Даже за границей. Кто знает, может, вы потом будете жить с его гонораров.

Жена напоминает дочери, что та уже дважды ездила с ним за границу. Сначала на месяц, потом на полгода.

Дочь говорит, что ей надоело быть его приложением.

Жена напоминает, что сейчас дочь безработная. «Тебе ещё повезло, — говорит она, — у нас сейчас журналистов убивают!»

Дочь говорит, что не хочет жить с ним, и уходит из ванной на кухню. Мужчина берётся за чайник, но не может дотянуться до крана.

— Тебе, — напоминает жена дочери, — уже тридцать два. А у тебя до сих пор нет детей.

— Вот ты, — советует ей дочь, — с ним и живи, если тебе нужны дети.

Жена меняет тактику и говорит, что дочь должна бороться за своего мужа. Как она борется за её отца.

— Ну и чего ты доборолась?

— Не тебе судить!

— Когда вы в последний раз спали вместе?

— Что ты об этом знаешь?

— Я всё вижу.

Мужчина не сомневается, что жена ничего не скрывает от дочери. В этом возрасте женская солидарность — лучшая терапия.

— Тебе, — говорит мать дочери, — нужен ребёнок.

— А он, — сквозь слёзы говорит дочь, — пре… пред… ла… гает мне за… няться андр…дрог…генными ис…след…ованиями!

— Чем? Какими исследованиями?

— Андро… в сраку…генными!

Дочь вырывается с кухни, срывает с крючка куртку, хлопает дверью и оставляет после себя оглушающую тишину.

Жена хлопает глазами.