Постучала в дверь Эмилия… Отелло читает монолог… Дальше, дальше… наконец… «О, тяжкий, страшный час! Теперь, кажется, должно было бы наступить затмение солнца и луны, и от страха рассыпаться вселенной…» — и в этот момент вдруг Дездемона захрипела, как недорезанный поросёнок!
Крамарюк, хватается за волосы. — Ах, ах, мороз по коже!
Иван. Иллюзия исчезла, смех — и всё пропало! (Садится, раздражается.) Не ожидал, чтобы Софья Ивановна, вполне порядочная актриса, выкинула такое коленце; [99] интрига бездаря её мужа, который готов бы меня в ложке воды утопить!
За сценой. Я не позволю оскорблять мою жену, она первоклассная актриса. (Входит актёр; его держит Усай и тянет назад.)
Усай. Иди, голубчик, домой.
Крамарюк, подбегает. — Денис, Доня, оставь!
Актёр. Подыгрывайте ему, делай, как он хочет, а творить — не смей…! Он — великий артист!... Я сам не меньший артист и посоветовал Соне захрипеть. Удушенная женщина хрипит — это натурально!
Иван, хватает стул. [100] Вон, пьяная морда!
Крамарюк тянет актёра за одну руку, Усай — за другую, к дверям. — Доня, Доня! Пострадаешь, будешь каяться!
Актёр. Пустите!
Усай. Пойдём, я дам аванс! Слышишь: аванс дам!
Актёр. Аванс? Спасибо! Пойдём… Соня — первоклассная актриса, она хотела легче захрипеть, ну… сорвался голос… ну… вышел кикс!... И больше ничего! Дразнит: «хрипела, как недорезанный поросёнок!»… (Выводят.) Я тебе покажу «поросёнка»!
Иван. О, проклятье на вас, пьяницы, бездари! Присосётся к театру, как пиявка, держат его ради жены, а он ничего не делает, завидует и интригует! Ах, измучился! Довольно!... Убегаю в срочные! [101] Входит Усай.
Усай. Успокойтесь, Иван Макарович! Пьяный Доня — сумасшедший; он завтра попросит у вас прощения.
Иван. Выгнать их из театра метлой обоих! Я не буду служить при таких условиях…
Усай. Ах, Боже мой! Ах, Боже мой! И на что ты сделал меня антрепренёром и отдал в руки пьяницам, ослам, скотам, свиньям! (Идёт к двери.) Повешусь, ей, повешусь! (Вбегает Крамарюк.)
Крамарюк, к Ивану. — Графиня ждёт вас!
Иван, к нему. — А Людмила с графом… У… — У… — У…! (Молчит, отрывисто.) Я устал… Не могу… скажи — не пойду.
Усай, подбегает. — Иван Макарович, не обижайте графиню. Она каждый день берёт самую дорогую ложу!
Крамарюк. Просят оба. И граф здесь.
Иван. Прокатился! Ха, ха, ха!... Скажи: буду, только разгримируюсь!
Усай. И чудесно, и чудесно! Ужин и хорошее общество вас успокоят! Спокойной ночи! (Вышел.)
Крамарюк, тяжело вздыхает. — Ох, не знаю, поужинаю ли я сегодня.
ДЕЙСТВИЕ III.
Роскошно убранный номер в гостинице, кровати нет.
Явление I.
Иван, Крамарюк и Ванина.
Ванина в утреннем пеньюаре, пьют чай. — На столе масло, молоко, сыр, ветчина. Иван ходит по комнате, курит, бросает одну сигарету, тут же зажигает другую.
Ванина. Стёпочка! Ешь ветчину, чудесная!
Крамарюк, который раньше намазал хлеб маслом, кладёт на него ветчину и ест с большим вкусом. — Я ем, я ем. (Запихивается.) Я без церемоний! (Молчат. Крамарюк ест и запивает. Иван ходит: Ванина следит за его движениями. Иван подходит к двери и нажимает кнопку, [102] слышен электрический звонок.)
Ванина. Ваня, чай остынет. (Молчат. После паузы входит номерной. [103])
Номерной. Звонили?
Иван. После обеда одну кровать из того номера перенесите сюда и поставьте здесь, слышите?
Номерной. Слышу.
Иван. Больше ничего. (Номерной вышел.)
Ванина. Ха, ха, ха! Сумасшедший, ей-Богу, сумасшедший. (К Крамарюку.) Понимаете? Я каталась с графом: знаменитые кони, эффектные сани… граф просит… как же не покататься?
Иван. Вдвоём, во время спектакля… ночью…
Ванина. Слышишь, Стёпа, он сердится!…
Крамарюк, разжевав и проглотив. — Ай, ай, ай! Иван Макарович! Вы гневаетесь на Людечку, на ангела?
Иван. Слушай ты, старая лисица!
Крамарюк. Я лисица?! Где моя шапка! Ай, ай, ай! Я лисица! Я, что в огонь и в воду за вас, за Людмилу Павловну!... Не ждал. Где моя шапка? (Ищет.) Бог с вами, Иван Макарович, Бог с вами!
Ванина. Стёпа! Что ты за чудак. Иван на меня сердится, а на тебе зло срывает. Садись!
Крамарюк. Для вас я сяду. (Садится.) Для вас. (После паузы.) Я червяк и приму всякую обиду ради вас, мой ангел.
Иван. Старый ты дурак!
Крамарюк, встаёт. — Иван Макарович! Вы шутя или вправду считаете меня дураком?
Иван. Без шуток.
Крамарюк, берёт шапку. — В таком случае прощайте, — я не могу вытерпеть такого оскорбления!
Иван. Вытерпишь! Ты привык, такова твоя судьба.
Крамарюк, вздыхает. — От судьбы не убежишь. (Садится.)
Иван. Где ты видел, скажи мне, ангелов в роскошных пеньюарах, нарочно сшитых так, чтобы манить мужчин? От кого ты слышал, чтобы ангел играл роли кокеток?
Крамарюк. Ха, ха, ха! Логика, какая непреодолимая логика! — а? Вот и всякий раз так! Иван Макарович одним словом меня побьёт! Простите, Людмила Павловна. (Целует ей руку.) Я, правда, за сорок лет службы ангелов на сцене не видел и не слышал, чтобы ангел где-нибудь играл роли кокеток.
Ванина, весело. — Ах, Стёпа, Стёпа! Да ещё позавчера, при тебе, Ваня сам называл меня ангелом.
Крамарюк. Так!! Называл, ей-Богу, называл — я сам слышал! Иван Макарович, вы же позавчера Людмилу Павловну сами ангелом величали, а теперь сбиваете меня с толку!... Ай, ай, ай!
Иван. Выходит, и я такой же дурак, как и ты.
Крамарюк. А! Ну, тогда я теперь не обижаюсь: равенство — вещь великая!
Иван. Эх, ты ветряк, старый чертяка!..
Крамарюк, смеётся. — Иван Макарович, у меня рогов нет: я десять лет как второй раз овдовел.
Иван. А были.
Крамарюк. Так, были! Ей, были! (Ванина смеётся.) Я два раза был женат и оба раза, вместо лавров, ходил увенчанный рогами… Я люблю правду и каждый раз жалею, что правду не страшно говорить только о себе.
Иван. Слушай, не крутись же, как чёрт перед утреней, а скажи правду: ты устроил катание Людмилы с графом?
Крамарюк смотрит то на Ванину, то на Ивана.
Иван. Ну?
Крамарюк, вздыхает. — Грешный человек — я! Людмилочка как-то говорила, что у графа блестящий выезд, лучшего в городе нет, и что приятно бы было покататься… А я люблю делать приятность, ну и устроил… Не скрываюсь, я правду люблю.
Ванина. Я говорила?! Стёпа! Ты говорил…
Крамарюк. Я?... А,— так, так! Я говорил, что у графа приятные кони… то есть, не приятные, а хорошие кони, а Людмила Павловна…
Ванина. Стёпа! Я ничего не говорила, а через день после разговора с тобой граф пригласил меня прокатиться…
Крамарюк. Святая правда! Теперь вспомнил: Иван Макарович пошёл с графиней ужинать, а вы с графом кататься.
Иван. Неправда! Я пошёл домой.
Крамарюк. Так, так!... То было во второй раз, а теперь — я пошёл домой…
Иван. Не ты, а я пошёл домой.
Крамарюк. Ах, Боже мой! Вы меня сбили.
Иван. Противно слушать!
Ванина. Молчи, Стёпа!
Крамарюк. Молчу! (Пауза.)
Иван. Допивай чай и иди скажи Кактусу, что я на репетицию не приду. (Молчит.) А, может, и играть сегодня не буду.
Ванина. Ваня!
Крамарюк. Как это можно — «играть не буду»? Я этого не скажу.
Иван. Скажешь, не удержишь язык за зубами!
Крамарюк. Гений, ей, гений! Как он знает человеческую душу! Правда ваша, не выдержу — скажу! Я ничего не могу утаить, я люблю правду.
Иван. И ложь.
Крамарюк. И ложь… Иван Макарович, не сбивайте меня: чуть-чуть не сказал, что и ложь люблю. (Смеётся нехотя.) Ка, ка, ка! Я в миг! (Берёт шапку.) Иван Макарович, Кактус живёт далеко, ножки у меня старенькие… А?
Иван. Денег?
Крамарюк. Какая догадливость! Бисмарк! По одному намёку всё понял… Что я сказал? Людмила Павловна, что я сказал? Одно слово, и не слово, а букву: «а»? И Иван Макарович — догадался. Великий артист!
Иван. А где же аванс?
Крамарюк. Вчера Луп не дал, а тот, что взял раньше, проиграл Ставскому в стукалку. [104]
Иван. Скотина!
Крамарюк. Правда! Я люблю правду.
Иван, даёт деньги. — На! Чтобы ты мне неделю не приставал за деньгами!
Крамарюк, взяв. — Боже мой, месяц не скажу ни слова! Трясёт на руке червонец. А щедрость, щедрость, щедрость какая! Кин… что Кин? Кин — щенок по сравнению с нашим Иваном Макаровичем.
Иван. Ну, иди уже! Ты так тут надымил льстивостью, что у меня начинает болеть голова.
Крамарюк. Нервы, нервы! … У гениев благородные нервы! … Я в миг! (Подбегает к Ваниной и, повернувшись, к Ивану.) Иван Макарович, можно скатать Людмиле Павловне «ангел»?
Иван. Говори и иди к чёрту!
Крамарюк. Вот вы опять сбиваете меня: посылаете к Кактусу, а говорите: «иди к чёрту!» Я не знаю, где чёрт живёт.
Иван. Вон, в той комнате.
Ванина. Ха, ха, ха! Вместе с тобой?
Иван. К несчастью!
Крамарюк. Ай, ай, ай! До свидания, мой ангел-хранитель! (Целует руку Ваниной.) Не могу налюбоваться вами: вы… перл…
Иван, криком. — Хватит! Иди уже!
Крамарюк. Лечу! (Выбегает.)
Явление II.
Иван и Ванина, молчат.
Ванина. Ванюша! (Молчат.) Вот дурак! (Подходит к нему.) Успокойся, мой ясный сокол, я больше не буду!
Иван. Только этот раз, а то уже не буду… Ха, ха, ха! И так семь раз в неделю. Я бросаю труппу!
Ванина. Что? Среди сезона?…
Иван. Плачу неустойку [105] и бегу. Я не могу здесь больше оставаться; я чувствую себя плохо… Моральное состояние моё разбито!
Ванина. И это всё из-за того, что я каталась с графом?
Иван. Это только последняя капля; она перелилась через край и разбудила мою совесть. Я давно страдаю [106] неизречённо! Вправду, какое я имею право ждать от тебя верности, когда я сам предатель по отношению к собственной жене? Безумие страсти [107] лишило меня разума, и я не мог себя остановить! Разум шептал одно, а кровь побеждала всё, и я купался в пороках: стал лицемером, обманывал себя, всех обманывал и осквернял чистую, как херувим, мою Марусечку и моих детей, прижимая их к этому порочному лону, целуя устами, на которых оставались следы твоих поцелуев… А!... Для кого я так мучаю свою душу?... Там мир, любовь и чистота, а здесь порочная страсть! Довольно! Чад прошёл, я рву всё…
Ванина. Дурак, ей-Богу, дурак! Нервы разыгрались, и он городит такую чепуху, что стыдно слушать. Мир, любовь, чистота!... Словно и впрямь верит, что его Маруся святая! А Хвиля? Неужели ты думаешь, что этот нахал не пользуется ласками твоей Марусечки?
Иван. Молчи, тварь! Я задушу тебя за одно ещё слово презрения к женщинам, каких нет среди вас, каких уже мало есть на свете, на которых и мир только держится, а без них ему давно уже, как Содому, пора обрушиться.
Ванина. Ха, ха, ха! Ей-Богу, мне кажется, что ты играешь роль из какой-то, ещё неизвестной мне, кисло-сладкой мелодрамы.