А она ему: "Н и-к о г д а!" Словно ножом в сердце это слово его укололо, и с того времени перестал он смотреть на неё как на суженую.
И не знала бедная, что в ту минуту случилось, ибо редко когда Кулиш выказывал, что его поразит. Уже когда Кулиш был женатым, пошла она за такого пана, который не желал и не умел уважать её святой души.
Обратил Кулиш свои мысли о семье, свой идеал, на сестру Белозерского и зимою, в начале 1847 года, приехав на Украину, женился на ней61. И она его молча, горячо любила; всем женихам, как говорится, гарбуза давала: словно его ожидала, словно сердце ей о любимом казаке вещало.
Тут уже можно сказать: "Какой шёл, такую и встретил". Оба старосветского казацкого рода, оба выросли на украинских песнях; оба нрава идеального и энергии непреоборимой. Тут бы самого большого счастья ожидать,— да злая доля перешла им дорогу с пустыми вёдрами... Чтобы объяснить, как оно случилось, должны мы вернуться назад.
Живя в столице, помогал Кулиш Плетнёву издавать "Современник"; для его приятельницы Ишимовой62 написал в её детский журнальчик ("Звёздочка") "Повесть об украинском народе"63; а тем временем окончил свою "Чёрную раду". Плетнёв пустотой считал писание по-нашему, да и ни единого человека не имел около себя Кулиш, кто думал бы иначе; а всё же шёл своей дорогой и прилежно заботился об украинской будущности. Ещё будучи в Киеве, свёл он вместе нескольких приятелей; в этой-то небольшой громаде зародилась первая мысль — издавать книги, нужные для украинского самопознания, и устроить простонародные школы в панских имениях. Мысль была склонить к этому некоторых панов-гуманистов и тем положить основу народному просвещению на Украине. Частенько писал Кулиш из столицы то Белозерскому, то Костомарову, то другим, поддерживая их дух. А они не такие были казаки, чтобы их нужно было сбоку подпирать. Они поселили между собой и Шевченко, сдерживая его запальчивое бурлачество. Раз за разом они сходились и вели широкие разговоры обо всей Славянщине. Вот тогда-то Шевченко и понаписал высокие свои творения "До мёртвых и живых", "Ш афарикови" и другие 64. Что они между собой научным способом говорили, то он высказывал поэтическими образами, и из одного этого понятно — каким высоким духом дышала киевская украинская громадка. Обняла она своей мыслью весь мир славянский и глубоко поняла, что дух украинского люда более, чем какой иной, сумеет тот мир в одно живое тело слить. Вера Христова и история славян были им светом и теплом для великого подвига. Святое Письмо все они хорошо знали и с большим почтением почитывали. И стали они твёрдо на такой мысли, что не на дипломацию надо славянам уповать; что для этого дела нужны новые люди и сила новая, а силой этой должна быть чистота сердца, праведное просвещение, свобода простого люда и христианское самопожертвование. Чтобы же всему миру было понятно, что тут Украина не поставлена альфой и омегой 65, признали они своими патронами всеславянских апостолов Кирилла и Мефодия66 и назвали свою громаду Кирилло-Мефодиевским братством 6Т. Самым выразительным параграфом устава этого братства было обещано — только тех принимать к себе, кто был известен непорочной жизнью и праведным образованием. Другим же параграфом предостерегалось — чтобы в этом деле никогда тем способом не ходили, как у иезуитов 68, которым ради своей цели было безразлично, какие способы употреблять. Лучшим способом ширить свою проповедь считали они устное и печатное слово и доброе обучение девушек как будущих матерей и сестёр тех деятелей, которые должны были когда-нибудь вырасти среди затуманенного люда и холодного, ленивого панства. Потому-то они постановили заботиться, чтобы на Украине появилось как можно больше грамотного и смышлёного женства. Не в централизованное государство намеревались они собрать все славянские народы, а в свободный союз под протекторатом российского императора. А так как империя его дотоле не была согласна приютить к себе славянскую федерацию, пока не очистилась бы от позора крепостничества, то установлено было — мало-помалу подготавливать и панов, и правительство к пониманию этой спасительной общественной потребности с помощью науки и убеждения, а простой люд — к новой лучшей доле — с помощью школ; начать же это дело должны были паны-гуманисты в своих сёлах. Вот то самое, что прославило царя Александра II 69 навеки по всему свету, взяли было на себя люди бедные и ещё неведомые при его панотце, царе Николае. Посмотрим же, как понял Николай Первый тот благой дух, что вознёс этих людей так высоко.
Опасались они писать своему приятелю Кулишу о братстве; давали только ему знать, что они порой разговаривают громадно о всяких серьёзных вещах. А он им на это отписывал: "Хвалитесь мне словами,— да не будет силы в вашем слове, пока вы не возьмётесь за дело. Делом вашим пусть была бы искренняя работа над просвещением самих себя и других. Забросьте политику. Сам собой настанет час, когда от нашего слова падут стены иерихонские" 70. Понимая, что Кулиш туда же окольной дорогой направляется, куда они широкий путь прокладывают, и что дело их, если правительство его не поймёт, станет для них опасным,— сговорились они не показывать Кулишу устава и в братство его не зазывать. Так же само и Шевченко держали они подальше от братства71.
Тем временем Кулиш, хорошо работая над своим образованием в Петербурге, обратил на себя внимание не одного Плетнёва. Незадолго перед тем умер славянист Прейс п, адъюнкт Русской Академии. Академия, послушавшись Плетнёва, решилась послать своим коштом Кулиша за границу, чтобы, вернувшись, занял он пустое место Прейса в Академии и пустую кафедру славянских литератур в университете. Итак, поехал Кулиш зимою за границу — через Украину. Ехать ему можно было бы прямо во Львов, Прагу и в Германию, но желал он увидеться со своим панотцем, что лежал в недуге (мать его умерла ещё тогда, когда он бедствовал в Киеве); а к тому же была мысль обручиться с сестрой Белозерского, чтобы обеспечить себе милое супружество. Так и случилось. Только совещались приятели, Кулиш с Белозерским, ехать вместе к чехам, да и панночку, обвенчавшись, везти с собой, чтобы она света посмотрела, пока ещё придётся жить в столице. Через Киев и Волынь направлялись они в Варшаву, а за ними уже злая доля хищным ястребом гналась. Не чуя беды, они, по дороге упиваясь непечатанными творениями Шевченко, задумали вызвать его за границу как художника, чтобы его талант ещё шире распустил там крылья. Молодая Кулишиха, такая же, как и сам он, энтузиастка, отдавала в жертву для матери Украины всё своё вено (три тысячи карбованцев). Написали Тарасу, чтобы он себе выхлопотал паспорт академический, а деньгами они уже его обмыслят.
Весёлые и счастливые прибыли все трое в Варшаву. В то время верховодил там их земляк Стороженко73 (сенатор). Кулиш повадился к нему ходить, потому что тот манил его какими-то великой важности документами, будто бы у него на Украине спрятанными. Наместником тогда был князь Паскевич 74, также полтавец. Стороженко приглянулся ему, между прочим, и воспоминаниями об Украине, ибо любил Паскевич родной край, да любил по-пански — ничего для него не делал и не жертвовал. Однажды Стороженко, разговорившись с Паскевичем о казачестве, и говорит: "Вот, ваша светлость, если хотите, у меня теперь есть украинец! — так уж чистой крови казак".— "Кто же это такой?" — "Вот такой-то и такой-то Кулиш".— "Э! так приведи его ко мне",— говорит Паскевич; а тут как раз подают ему пакет из столицы. Распечатал — глянул: "Хорош,— говорит,— твой казак чистой крови! Вот его велят под арест взять".
Арестован был Кулиш, а потом и Белозерский. Повезли их жандармы в столицу. Кулиш и доныне благодарит Паскевича, что всё же сжалился над ним и велел везти его не на перекладной телеге, а в казённой коляске. Допытывались у Кулиша в Третьем отделении царской канцелярии'5, правда ли, что он намеревался быть украинским гетманом? Ответствовал он им с улыбкой: "Спросите сперва, много ли у меня денег при душе, велики ли имею добра, родственник ли я или приятель вельможным панам?" Делались выписки из его писем, перетолковывались по-своему, и велено было ему отвечать по этим выпискам; заметив подступный взгляд на его речи, Кулиш закипел праведным гневом и, забыв, где он, расходился так, как его прадед, Горячий Кулиш, на пасеке. Нужно же здесь и то вспомнить, что — когда в первый раз начал ему генерал Дубельт76 говорить, какая ждёт его доля (чтобы запугать),— перед глазами Кулиша прошла его жена любимая и её мать, которую он очень любил и уважал; в голове его закружилось, он зашатался и упал бы, если бы не подбежал и не посадил его Писарев 77 киевский, что тут же вертелся около Дубельта во фраке со звездой. После того Дубельт начал на допросах к Кулишу ласкаться, и письма своей жены ему показывать, и царским милосердием успокаивать, и всякую всячину ему по-приятельски рассказывать, лишь бы что-нибудь выпытать; да Кулишу не в чем было признаваться, кроме того, что он свой край любил, как свою душу, и рад был бы ради его добра хоть в тачку каторжника запрячься — не то что. Молодое сердце видело тогда в Дубельтовых речах не лукавство, а искренний взгляд на невинную жертву неразумной политики, и благодарило его искренностью.
"Царь думает, что мы враги ему,— говорил Кулиш,— а мы были бы ему вернейшими слугами, если бы он захотел, чтобы мы помогали ему работать на благо русскому миру". Но напрасно слепому о живописи, а глухому о музыке толковать. Взяли они такую мысль, что Кулиш — прехитрая лисица: всё делается по его мысли, а он себе гетманствует над всеми безопасно, будто и не он; придраться к нему было не за что. И всё-таки нашли его виноватым: как он смел написать в своей "П овести об украинском народе", что этому народу не подобает быть в крепостничестве и что он туманится от этого. И за то дело, которое стало славой Александра II, отец его осудил Кулиша посадить на два месяца в крепость, а потом сослать далеко от столицы! 78
Шутя перенёс бы Кулиш эту кару, ибо дух его раз за разом даёт ему что-нибудь новое для весёлого труда, да тяжёлой эта кара показалась ему ради жены и её матери. Благодарил Бога, что родная его мать лежала уже в домовине. Сидя в крепости, написал он себе на утешение поэму 79 и прославил в той поэме свою жену любимую и её мать честную. Эту поэму потом сжёг, потому что не считал её настолько художественной, чтобы её для сторонних людей хранить.