А когда очутился в Туле, работал там над иностранными языками и написал "Повесть о Борисе Годунове и Димитрии Самозванце", исторический роман "Алексей О д н о-р о г" 80 и роман из украинского быта "Искатели счастья". Этот последний роман также сжёг, напечатав из него только часть под названием "Потомки гайдамак".
Здесь следовало бы с благодарностью вспомнить профессора Московского университета Ос. М. Бодянского 81. Он доставлял Кулишу в Тулу книги из своей библиотеки и снабжал его своим славным изданием — "Чтениями Общества истории и древностей". Кулиш весьма хвалит этого учёного мужа за его сильный характер. Такие, мол, люди тихим своим способом и ежедневным научным трудом прославляют родную Украину лучше, чем громкоречивые патриоты, которые только наших противников раздражают.
Тяжела была жизнь Кулиша и его супруги в Туле. Губернатор Крузенштерн взглянул на него по-генеральски. Другие люди в Туле смотрели, глупые, на него так, будто жили не при Николае, а при царе Борисе 82. Ни с кем он не знавался, только со своим хозяином-кузнецом, раскольником. Тот уважал его за его живое слово и охотно ходил к нему на чай. На третий уже год приехал в Тулу жандармский капитан Гусев и тотчас пришёл к Кулишу. Кулиш тогда как раз вернулся с Рогожного кладбища, которое любил за то, что на нём росла сила цветов. Ходили туда они вдвоём с женой и ласкали там сторожевых детей, а потом нарывали полевых цветов и охапками несли домой. Из тех цветов плели они гирлянды и всю свою светлицу ими завешивали. Вот они себе утешаются чем могут (ибо детей Господь им не дал 83), как идёт жандарм. Они подумали, что снова какая-то напасть,— ан нет, жандарм тот заговорил с ними по-человечески. Приказано ему было от родича, чтобы непременно познакомился с Кулишем и ему понравился. Спрашивает: "Чем же мне, государь, вам понравиться?"
"Не чем иным,— отвечал ему Кулиш,— как правдой. Чините суд по правде, безвинного обороняйте, хищнику злую волю укорачивайте: тогда и буду вам приятелем, и синий ваш мундир будет в моих глазах самым лучшим". И что же! В самом деле сделались приятелями, и много добра случилось в Тульщине через того Гусева. Жена у Гусева была — святая душа: и телом, и сердцем, сказать, прекрасна! Была и мать у Гусева — немка родом, умная и благородная пани. И так семья эта любая полюбила Кулишей, что, купив себе дом в Туле, непременно хотела ради них особый домик во дворе построить, да Кулиши это отклонили. Но вот и тут сложилось горе: умерла жена Гусева от какого-то застарелого недуга. Тогда Кулиши перешли жить в их дом, и пани Кулишева деток своей покойной подруги как родных досматривала. Вскоре после этого на место Крузенштерна приехал губернатором Козодоев — человек как человек. Тот сам пришёл к Кулишу, зазывал его к себе на обед, а дальше сумел его и вызволить, как об этом уже рассказано. Тяжёлой показалась Кулишу тульская неволя — очень тяжёлой оттого, что и жену его любимую в начале молодого века захватила. Объявил ему свободу, придя к нему, жандармский полковник Шварц (человек добрый). Как услышал об этом Кулиш, то поблагодарил его за добрую весть и тотчас пошёл к жене — да и не может ей ничего сказать. Она испугалась, взглянув на него. "Что такое, что такое случилось?" Он взял перо и написал: "Волю нам вернули!"
Поехал Кулиш в Петербург и начал себе хлеб зарабатывать работой по журналам: переводил и делал всякие компиляции из книг немецких, английских, французских и польских. (Одна из таких компиляций вышла впоследствии отдельной книжкой под названием "История испанской литературы, по Т и к н о р у"84.) А было ему запрещено пером хлеб зарабатывать. Тем временем, пробыв в Туле три года и три месяца, прожил он всё вено своей жены, ибо там давали ему, стараниями одного протектора, только 300 карбованцев за редакторство "Губернских ведомостей" 85 — да и то не скоро. И вот должен был он писать по журналам incognito, а потом поместил в "Современнике" кое-что из своих творений, подписавшись "Николай M *" 86, с таким намерением, что если бы тайная полиция прицепилась, то приятель его и земляк — душа высокоблагородная — Николай Мак...ъ назвался бы перед нею автором тех творений. Вот под таким-то гонительством закалялась уже и так закалённая душа этого козарлюги, этого рыцаря-невмираки.
Стараниями того же протектора (умолчим его честное имя, ибо так надо) дана была Кулишу служба — редактора статистического отделения в Министерстве государственных имуществ. Служил он там с год, и представлен был царю к высшему чину. Царь Николай с донесения докладчика (nomina sunt odiosa *) написал своей рукой: "Не производить" (в чин). А чин много тогда значил, да и теперь немало. Идёт Кулиш к своему директору: "Заступитесь за меня. Вы же видите, что служба моя хороша".— "Не имею,— говорит,— я права домогаться вам чина. Третье отделение вам повредило, так пусть оно и заступится за вас". Пошёл он в Третье отделение, и там ему отвечают: "Пусть ваш директор о вас напишет, что служба ваша хороша,— тогда мы царю представим". Снова Кулиш к директору. "Нет,— говорит тот,— мне нельзя этого писать, когда царь написал: "Не производить". Видя тогда Кулиш, какая у них правда, оставил службу, поехал на Украину. Говорили ему после, что тот его добродетель спрашивал у царского докладчика: "Зачем же вы человеку вред сделали?" — "Я,— говорит,— не знал, что он ваш protégé!.."
На Украине захозяйствовал Кулиш среди степей Полтавщины, между городами Лубнами, Хоролом и Пирятином. Дал ему один приятель, без платы, сто двадцать десятин пахоты, сенокоса, рощи — делай, что хочешь. Написал Кулиш Плетнёву; тот одолжил ему пятьсот карбованцев на хозяйство; один родственник одолжил ещё четыреста. На леваде не было ничего; надо было строиться как на пожарище. "Баевщина" зовётся то место, жили когда-то там казаки Баи, старосветские люди запорожского кодла. Летовал Кулиш со своей хозяйкой в Баевщине, а зимовал у тёщи в Черниговщине, под Борзной, на хуторе Мотроновке. Снова второе лето провёл в Баевщине и хутор свой хорошо упорядочил. Писавши воспоминания о Гоголе 87—сперва в журнале "Отечественных записка х", а потом в "С о-временнику" ("Опыт биографии Гоголя"), познакомился он с Аксаковыми и Гоголевым родом. Аксаков Сергей Тимофеевич88 (отец Ивана Сергеевича Аксакова — "москвофила") — святого, юного сердца дедушка, писал Кулишу частенько и присылал новые материалы о Гоголе. Мать Гоголева также к нему писала. Переписывался с ним ещё Плетнёв и другие. Готовил Кулиш в Баевщине книгу свою в двух томах "З а-писки о жизни Гоголя", устроил там же первый том "Записок о Южной Руси" и оканчивал повесть "Феклуша".
На вторую зиму переехал в Киев. Там приголубили его земляки. Покойный Тарновский Василий Васильевич 91 пообещал ему кредит на все его издания, какие будут; а ещё, прежде того, одолжил ему Аксаков Сергей Тимофеевич восемьсот карбованцев, сам вызвавшись, на напечатание "Записок о жизни Гогол я"; эту книгу печатали тогда приятели его в столице. Из Киева переехал Кулиш ещё раз в столицу и напечатал "Записки о Южной Руси", потом "Проповеди на малороссийском языке", переделав их из первого издания Гречулевича, а вторую половину заново написав 92; потом напечатал перевод "Чёрной р а д ы" с "Э п и л о-г о м" в журнале "Русская беседа", а оригинал вслед за тем отдельно. Всё, что не в журналах, было печатано коштом Василия Васильевича Тарновского — да будет вечная ему память!
В 1857 году просила Кулиша Гоголева мать, чтобы издал "С о-чинения и Письма" её славного сына93. За этот труд уступила ему десятый процент чистой прибыли, как её посчитали, три тысячи карбованцев, только чтобы как можно скорее окончить. Принялся Кулиш за дело и сделал его в три месяца: рукописи в порядок свёл, комментарии сделал, письма все разобрал и упорядочил. Кто взглянет на шесть здоровенных томов и сообразит, что один человек в такой короткий срок издал более двухсот листов большого в 8 °, тот поймёт, из какой крепкой стали выкован наш худощавый казак.
Свой заработок тотчас обратил Кулиш на печатню 94, найдя такого человека, чтобы тем делом управлял. Это была одна из идеальных его ошибок, это в нём бушевал дух Ульяны Терентьевны. Человек тот, правда, хорошо работал около печатни и поднял её вверх, а вместе с тем и сам вырос; начали его другие к себе переманивать; забыл он, из какой бездны Кулиш его выручил, как он его создал из ничего. Совесть того человека (слава Богу, что не земляк!) была такая, что однажды он говорит Кулишу: "Я уже вам не нужен; дело пойдёт и без меня, а мне дают вдвое больше платы". Услышав такое, Кулиш не упрекнул его ни полсловом... (Это в нём глубокая черта народного украинского нрава. Находил Кулиш между неграмотными людьми таких мудрецов — и высоко их ставил — что, бывало, говорят: "Не надо тех негодников карать: их уже грехом Бог покарал". А от самого Кулиша мы не раз такие слова слыхивали: "Если меня кто предал или покинул, то это ему самая большая кара".) Печатня мало-помалу дошла до упадка. Нагромоздилось на ней долгу столько, что если бы закрыть её, то должен был бы Кулиш себя банкротом объявить. Вот тут бы пусть кто увидел его, как он своё плечо рыцарское подложил под накренившееся строение. Переводил он "Историю Англии" Маколея95, чтобы издатель печатал его перевод в его же печатне и оплачивал помещение и материал; а что Кулиш брал за свою работу, то раздавал рабочим... Должен был он продать свою печатню так, что вместо трёх тысяч готовых денег, которые положил на это дело, вернулось ему только две тысячи карбованцев, да и те до сих пор не отданы. Имя его осталось на печатне по условию, и очень он об этом жалеет, ибо перепродана печатня в дурные руки.
Пока же до такой беды дошло, объехал Кулиш со своей женой едва ли не всю Европу, дивясь цивилизации счастливых народов и печалясь, что не дают лукавые люди родную Украину так уцивилизовать. Вернувшись, написал он в Мотроновке повесть "Майор" и напечатал в журнале "Русский вестник". Катков * тогда ещё не одичал разумом. Мысль о народном просвещении была самой любимой мыслью Кулишевой. Издал он в 1857 году "Граматку" в пяти тысячах экземпляров и, чтобы её не покупали слишком много в столицах, выставил цену полкарбованца, а на Украине велел продавать дешевле, чем стоила она ему самому; к тому же много тех "Граматок" пораздаривал повсюду.