Итак, нашлись грамотные да долгоухие люди, которые печатно укоряли Кулиша за наживу с "Граматки" и других книжек! Молчал Кулиш, ибо думал, что таких людей сам грех их карает. Немного спустя издал он меньшую "Граматку" в восьми тысячах экземпляров и распродал её за бесценок или пораздаривал. Если же кто думает, что Кулиш зарабатывал деньги ради самих денег, то пусть спросит у тех, кому он давал деньги без возврата, как научную помощь, по сотне и по три сотни карбованцев: в своё время такие люди откликнутся. А сколько от него шло бедному простолюдью, более всего слепым кобзарям и лирникам, то об этом только ближайшие его приятели знают!..
Самым любимым ему человеком из простолюдья была и есть крестница его Оленка Вовчковна, воронежская казачка, которую он крестил, будучи ещё у дьяка в школе. Кулишева мать очень любила и старую Вовчиху, бойкую говорливую бабу, и её Оленку: в глазах у Кулиша на этой Оленке, что уже давно замужем и обсадила себя детьми-казачатами, сияет отблеск материнского сердца. Как некогда Ульяна Терентьевна, так теперь она получает от него помощь.
Вернёмся снова к литературе. В 1860 году издал Кулиш альманах "Хату" 97. Хотел было издавать под этим названием журнал, да ему не позволено. Тогда взялся за это дело Белозерский
Василий и в 1861 году начал издавать "Основу" 98. В том же году поехал Кулиш с Костомаровым купаться в море; жили они вместе с месяц в Ницце и в Монако, были в Генуе, потом разъехались: Костомаров вернулся в Петербург, а Кулиш долго ещё шатался один по Италии,— проехал в Вену, из Вены железной дорогой к Дунаю, Дунаем завернул в Туретчину, из Туретчины очутился у матери Гоголя, в Полтавщине, прожил там с месяц и осенью вернулся в столицу. Был это мрачный период его жизни; тосковал тяжко; а отчего — разве в целой книге можно было бы разъяснить. Над Lago Maggiore * что-то словно шепнуло ему стих:
Хожу берегами — да всё не нахожусь...
Из этого стиха вытянулась дума об Украине, а та дума повела за собой рой дум,— и так за малое время родились "Д о с в и т к и". Тогда как раз он читал Данте 99 и его биографию. Ещё из Генуи писал Кулиш к дорогому своему приятелю и земляку Глибову Леониду 10, жалея, что сам не имеет дара к стиху, и советуя ему передать по-нашему некоторые сонеты Данте; а дней через пять уже не давали ему покоя, словно пчёлы около уха, собственные его стихи...
Распущу я свои думы Да и не соберу; Растеклись они в печали По родному краю...
Дума являлась за думой. Раз что-то печально пело ему думу о бедном Солонице (где гибли казаки в 1596 г.), снова — о К у м е й к а х (1637). Тогда же манило его на Дунай, и, ещё не видав Дуная, написал он начало "Д у-найской думы". Поэму "Великие проводы" начал Кулиш на пароходе, плывя Дунаем, и томила она его до тех пор, пока не засел у Гоголихи, в Васильевке; всюду его тревожили или жара изнемогала. Там, прохаживаясь, как у себя дома, под развесистыми липами и дубами над водой, сложил он и "В е-ликиe проводы", и другую поэму — "Н а с т у с ю", и много кое-чего лирического ("Великие проводы" очень испорчены цензурой). В поэзии Кулиша народная историческая струна звенит такой правдой, как ни у кого из наших поэтов; вместе с тем слышится великая неведомая сила родного нашего слова и глубокая душевная печаль, хотя запев к "Досвиткам" отзывается какой-то верой и надеждой:
На рассвете встал я... темно ещё на дворе; Кое-где по хатам ясный свет сияет,— Сияет ясный свет, как на небе зори... Дивлюсь — радуюсь, у сердца спрашиваю:
— Скажи, вещее сердце, скоро ли свет будет?
— Ой скоро свет будет,
Проснутся люди,
В каждое оконце
Засияет солнце... Ой ударю же сразу в струны живые: Проснитесь — вставайте старые и малые!.. Вещанием новым сердце моё бьётся — Через край из сердца родное слово льётся!..
Вспомним здесь об одном деле Кулиша, о котором следовало бы где-то прежде вспомнить,— да что в его жизни всё важно, потому безразличен мне был план этого писания. Когда умер Шевченко, зашла речь о памятнике, который следовало бы над ним поставить; Кулиш сказал: "Жаль того расхода и хлопот. Шевченко надо соорудить памятник нерукотворный. Пусть собирается громада земляков во имя Тарасово, чтобы хорошо узнали друг друга, а из того — увидите, какая будет польза". Так и случилось. Начала каждое воскресенье громада собираться и творить малую денежную складчину на школу и другие добрые дела во имя Тарасово. То же началось в Москве; то же и по другим городам. Вскоре огласил Кулиш такую мысль: что у нас на Украине ремесло по сёлам пришло в упадок; которые же ремесленники учатся по городам, те набираются дурных привычек и портят сельский люд, словно заразой. Оттого, говорил далее, и землю пашут не так-то хорошо, и весь быт простонародный стоит у нас низко; не всюду в хате возле дверей железную клямку увидишь, и столярной работы по сёлам очень мало. Потому-то, говорил, следовало бы нам устроить хлебопашеско-ремесленную бесплатную школу, чтобы мальчиков учить хорошо землю обрабатывать, садовину досматривать, около пчелы ходить, а вместе с тем плуги добрые делать и всякую хатнюю потребность поставлять как можно лучше. Обратим свою складчину на такую школу, и пусть эта школа зовётся "Тарасовой". Вот это будет ему лучший памятник, душе его самый любимый.
Послушала громада Кулиша, да что из того? Такой школы устроить не позволено, ба, и поданного в Министерство внутренних дел проекта не возвращено. "Даром,— говорит Кулиш — и горячий, и холодный вместе.— Пусть только будет у нас мысль об этом,— и то уже немалое дело. Собирайте деньги понемногу. Хоть бы при своей жизни мы и не добились памятника Шевченко,— другие после нас добьются".
Петербургскую украинскую громаду составляли не одни Кулиши да и не кулишевцы. Всяких людишек нашлось туда довольно. Увидев это, занедбал было Кулиш громаду, но близкие приятели умоляли его не отворачиваться: "А то,— молвили,— на тебя глядя, и другие отвернутся". Должен был Кулиш навещать порой громаду, да нелюбая она была ему. Молчаливый сидел он в конце стола; чужая стала ему та хата...
Киевскую громаду ещё меньше он полюбил. Заметил он там в песнях, в речах и обычаях какое-то бурлачество. Было в той громаде людей довольно умных, да почему-то они перед громадской чернью наклонялись. Заметил Кулиш, что громада эта долго не устоит, и пошёл прочь от неё; так оно и случилось... Полиция тут полицией, а граждане гражданами.
О московской украинской громаде, о полтавской и харьковской рано ещё говорить. Будет того, что праведная мысль всюду заявлена, и начало народному self-help* сделано. Зерно посажено в народную душу; никакая сила его и не доищется,— и оно когда-нибудь пустит корень незримо и явит могучую красу на солнце. Пусть же будет слава всем громадянам — и малым, и великим! Когда будут когда-нибудь ходить сыновья их в громаду, тогда они свою давнюю вину разумным советом загладят.
Издавна, ещё с киевского учительства, знали Кулиша как человека денежного, ибо не показывал никому своей нужды,— не любил одежды небрежной, замаранной, рваной или чего подобного — и порой давал там рубляку, где другие отделывались копейкой. Рассказывал нам Чуйкевич Пётр, как он, идя однажды по Киеву, встретил старца — седого дедушку. Разговаривая с Чуйкевичем о текущем деле, вынул Кулиш из кармана серебряного карбованца и подал дедушке словно денежку. (А жалованья брал тогда мало,— рублей до трёхсот в год). И не было это хвастовством, ибо никто не уходил от него без денег, когда случалась кому нужда. Хоть займёт у кого, а даст. И не одним землякам раздавал деньги. Пусть откликнутся те, что знали его в Туле. Однажды на почтовой станции, между городами Орлом и Севском, сказано ему, что какой-то финляндец, едучи в киевский гарнизон, застрял среди дороги, потому что истратился до копейки. Пошёл к нему Кулиш, разговорился, спрашивает: "Сколько вам нужно денег, чтобы доехать до Киева?" — "Тридцать пять карбованцев". Вынул и дал. "А это мой адрес. Как будете иметь — вышлете из Киева". Не спросил, как и зовут,— и никогда не получил денег!..
Великое трудолюбие, великие труды и разгардиаш, высокие мысли и мальчишескую пустоту, жадобу денег и небрежную щедрость в нём можно было заметить не в одну и ту же неделю, а в один и тот же день. Только одного в нём не было: на всей Украине и где-либо ещё никто не видел Кулиша подвыпившим. Когда и выпивал он с приятелями смолоду — как-то молвят, не проливая,— и тогда речь его была трезва и походка тверда. Ещё и более. Рассказывал тот же Чуйкевич, что если хочешь Кулиша послушать, как он глубоко в серьёзные вещи входит и добрым советом тебя поддерживает, то пусть лишнюю чарку выпьет. По-трезвому срывалось иногда у Кулиша такое слово, что кого-нибудь поражало, и сам он, остыв, жалел о своей нерассудительности; а навеселе выдаётся он между всеми один непьющим. Что мы выше сказали об аристократичности артистическо-казацкой в Кулишевом нраве, то ещё раз здесь вспомним. Когда случается ему пить, то будет пить или что доброе, или совсем не будет пить, кроме обычной чарки водки, которую ежедневно употребляет. Когда задумает мебель купить, то — или дорогую купит, или будет сидеть на простой лаве. Библиотеку имеет такую большую и хорошую, словно какой пан на всю губу. Много через его руки прошло денег. Три раза на веку довелось ему быть в больших долгах, и три раза оплатился трудом своей головы. Ни разу же при этом не подписал векселя, и давали ему по три тысячи карбованцев без какой-либо расписки.
Хоть без порядка мы рассказываем, да из всего, что вот сказано, будет понятно — каким людям казалась Кулишева жизнь. Денежный себе человек — не знает нужды. А тем временем испытал Кулиш со своей великодушной женой нужду, да ещё и большую. Жена ни в чём его не удерживает, и чего он желает, тем она рада с душой своей поступиться. Ей — лишь бы его видеть да слышать. В 1862 году выехал Кулиш на Украину, обеспечив себя переводом "Истории" Маколея у издателя. Имел ещё и иной заработок перед собой. Было чем жить. Мысль у него была сперва около этнографии взяться и всё то из народа повычерпывать, что зачерпнул частично в "Записки о Южной Рус и". Прописали уже мы, что никто против него не справится в этом деле, ибо имеет он ключ к сокровищам души народной, что заперта перед другими. Итак, будучи "действительным членом императорского Русского географического общества" Ш1, по отделу этнографии, подавал прошение, чтобы ему дали письмо на оборону от полиции, когда будет ездить по Украине.