ЖИЗНЬ КУЛИША
Интересно заметить, как некоторые умы, кажется, почти сами себя создают, поднимаясь вопреки всяким неблагоприятным условиям и прокладывая свой одинокий, но неодолимый путь сквозь тысячу препятствий.
Wash. Irving *
Пантелеймон Кулиш родился в 1819 году, июля 27-го по старому стилю, в местечке Воронеже Глуховского уезда Черниговской губернии 2. Отец его был старого казацкого рода. Один из его предков при царе Петре Первом 3 был войсковым товарищем, другой — сотенным атаманом. Дед Пантелеймонов звался уже дворянином (ибо при царице Екатерине Второй 4 значительное казачество обращено было в дворяне), только не имел никакого чина; отец также был бесчиновный дворянин; а когда при царе Николае 5 вышел закон, чтобы мелкие дворяне, которые не заслужили чина в двух поколениях, приписались к какому-нибудь податному сословию, то и Александр Андреевич Кулиш должен был приписаться в казаки.
Имели Кулиши в самом Воронеже и за Воронежем довольно поля, рощ и сенокосов; считали их богачами. А всё же сами они дедовали на пасеке и пахали землю с наймитами. Андрей Кулиш был человек жестокий, не спускал никому ни за потраву, ни за какой иной вред. За это имел в Воронеже прозвище — Горячий Кулиш. Александр, отец нашего писателя, оставшись после отца малолетком, под присмотром матери, вместе с младшим братом Романом, вёл хозяйство и прославился в Воронеже как неусыпный трудолюбец. Своими руками строил, делал возы и всякую всячину по хозяйству. Женат был сперва на Крыськовне, воронежской же дворянке, рода против его значительного, и имел от неё сына Николая. Молодой она умерла; очень любил её, хоть и слушал. Потом стал ухаживать за Екатериной Гладковной. Паны Гладкие ведут свой род от того Гладкого, которому Хмельницкий отсёк голову. Отец Екатерины, Иван Гладкий, был сотником; а когда уничтожен был казацкий порядок, его перекрестили в гусарские корнеты 7: так-то уже низко поставлено было тогда казачество!
Было у отца три сестры Гладковны, все три высокие, чернобровые, красивые. Екатерина Ивановна не хотела было идти за вдовца, да уж очень он был пригож — полюбила, пошла. Жизнь их была такая, как в той песне про запорожца, что часто на Украине поют:
— Любил меня, мама, запорожец: Водил меня босу на морозец;
Ой мне того, мама, да и не жаль: Люблю запорожца очень уж сильно.
— Ой на что же ты, дочка, уповала, Что запорожца полюбила?
То ли на его кони, то ли на деньги, То ли на его красу, что хорош?
— Не на его кони, не на деньги, А на его красу, что хорош.
Унаследовал Александр Кулиш жестокий нрав своего отца Андрея. Екатерина Ивановна дрожала от его голоса, а всё же крепко его любила. Одно ласковое его слово вытирало ей слёзы, и счастливейшей из счастливых она себя считала. Но было у неё и другое горе: умирали дети; Пантелеймон был седьмой или восьмой. Из предшественников его, братьев и сестёр, жив остался только брат Тимофей, да и тот умер малолетком. Мать вспоминала о Тимофее как о каком-то диве среди детей, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Пантелеймон родился очень хилым, едва живым; года в два ещё и не говорил, а начав говорить, протягивал слова, будто пел. Отец праздновал его родины так же, как описано в повести Кулиша "Другой человек" ("Основа", 1861 г.) 8. Всех заворачивал к себе, кто ехал или шёл мимо двора, и вся улица-майдан была заставлена возами с копами.
Когда умер брат Тимофей, ему было года четыре. Развивался он туго; не понимал, какое большое горе случилось в семье, не плакал по брату. Оставшись один, был у матери балованным ребёнком, а отца боялся и от его голоса дрожал, как и мать. Александр Андреевич, сам будучи телом могуч, пренебрегал слабосильным ребёнком и знай себе вспоминал о Тимофее. Пренебрежение это чем дальше, тем больше чувствовалось ребёнком. Сын прятался от отца, а отцу было безразлично до сына. Редко и виделись. Так наш писатель рос только на глазах у матери. Старший брат Николай служил в Глухове в суде; домой разве раз в год наведывался.
Рядом со двором Александра Кулиша жила семья покойного его брата Романа: мать с двумя дочерьми. Он был их опекуном и держал в таком же страхе, как и свою семью. Две девочки, двоюродные сёстры, были нашему писателю единственным товариществом. Леся — старше его годами на четыре, младшая — ровесница. Лесю он очень любил — чернявую девушку, пригожую, с карими добрыми глазами и лицом античным, как у Милосской Венеры 9. Положив книжку ей на колени, учился он у неё самохотно азбуке и складам церковной печати. От неё наслушался он лучших сказок; не дозваться было его домой,— всё сидит у тётки Романихи. Часто он пророчил Лесе, что будет большим богачом,— тогда оденет её всю в золото. Не сбылось пророчество: писатель наш кровавил ноги на терновой стезе, а Леся его тем временем вышла за какого-то панка-пьяницу,— тот быстро уложил её в домовину.
Мать Кулиша была человек простой, неграмотный. Тогда, бывало, и по панским домам говорят: "Зачем же девочек учить грамоте? Чтобы любовникам письма писали?" Большая вышла из того польза нашему писателю. Екатерина Ивановна умела разговаривать только украинским языком и всё, что имела в голове, взяла не из книжек, а из живой народной речи. А голова у неё была незаурядная. Приятель Кулиша *, знавший его семилетком, рассказывал, бывало: "Когда я захочу представить себе Екатерину Великую, как она, стоя среди своей громады, вела премудрые речи, то вспоминаю Кулишеву мать". И вправду — бывало, среди шумной беседы загорится она какой-нибудь праведной мыслью, встанет со своего места и величаво выйдет на середину светлицы, подавая рукой такой знак, что все замолкнут. И начнёт она глаголать, и все её слушают, как панотца в церкви. И сам Александр Андреевич наклонит свою чисто сформированную кудрявую голову, а потом, шутя, начнёт разумом и словом своей жены хвалиться. Среди людей он был тих и ласков; среди людей она над ним властвовала, и любо было ему давать ей перед.
Простые, неучёные люди были обществом, что собиралось по мелким дворянским светлицам в Воронеже. Вместо политики вспоминали они старину, рассказывали ежедневные случаи, пели украинские песни и хорошо подпивали наливкой да варенухой. Не было ни у кого лучшего голоса, чем у Кулишевой матери; никто не пел таких давних песен, как она; хмельниччина дошла до неё, не прерванная чужеземными песнями. Она в своём старосветском роду унаследовала гладковщину ещё от берестечских лет. Песня была для неё не забавой: она думала песнями. Сидя за работой, никогда она не умолкала; только, бывало, вздохнёт, задумается — и снова поёт. А среди беседы у неё что ни слово, то и присказка; между двумя или тремя периодами речи она, бывало, вставляет певучую поэтическую мелочь из народной антологии. Разговор её иной раз бывал очень весёлым или насмешливым,— острое имела слово; а в другой раз поведёт речи серьёзные о святынях, о человеческой доле, о давней давности — и ребёнку Пантелеймону любо было её слушать.
Милосердна она была к бедным весьма. Женщины со всей округи всё время бегали к ней то за мёдом, то за воском, то за мукой и всякой иной надобностью. Не кичилась она перед ними ни на крошку, по-простонародному с ними обходилась, а всё же была в их глазах пани. Александр Андреевич был человек скуповатый, давал ей деньги только на схованку. Грустила она, бывало, что нечем как следует помогать людям. Были у неё любимые старцы, деды и беззубые бабушки, зазывала, бывало, их в пекарню, кормила, разговаривала с ними. Так она их встречала и провожала, что сыну-ребёнку казались они какими-то святыми людьми, а не убогими. Самое большое уважение имела она к слепому дьяку Якиму, что знал на память всё церковное чтение и пение; с ним всего охотнее разговаривала. "Господь умудряет слепцов",— бывало, говорит, дивясь его уму; а тот ей и из Библии, и из большой своей памяти, смешивая обычную речь с церковной, каждое воскресенье, зайдя с просфорой, наговорит столько, что она всю неделю вспоминает да по-своему рассуждает. Попов так уважала, что не позволяла никому что-нибудь осудительное о них сказать. Как зайдёт, бывало, к ней отец Лука, то словно вся светлица наполнится святостью. И на мысль ей не приходило, что она перед ним была великая, святая сущность. Смиренная была женщина и богобоязненная весьма.
Отец Кулиша во время косьбы и медового сбора забирал к себе всех домочадцев на хутор, в пасеку. То была у него, сказать бы, Сечь Запорожская. Там он часто пробовал один с дедом-пасечником. Понурого духа был человек. Ехать на хутор надо было мимо панского селения, хуторского же, да довольно пышного. Жила в том хуторе Ульяна Терентьевна Мужиловская. О ней и отец, и мать вспоминали в домашних разговорах с большим почтением, как о пани высокого колена, очень умной, а к тому несказанно доброй. Когда Екатерина Ивановна хотела к чему-нибудь склонить своего мужа, то просила эту пани: он её слушал, как малое дитя. Высшего общества была эта женщина. Какое-то приключение загнало её в небольшой хуторок. Некоторые мебели роскошной работы, серебряная и фарфоровая утварь и картины на стенах в светлице, ни у кого вокруг не виданные, в глазах мелких панков делали из её хутора будто царский дворец. К тому цветники, сад, прислуга и весь быт весьма импонировали всему соседству. Детей эта пани не имела, а были у неё племянник и племянница. Образ её жизни и душу её поэтическую изобразил Кулиш в своей повести "История Ульяны Терентьевны" 10. Там кое-что и выдумано, а многое и действительная правда. Самая же большая правда то, что она казалась ему какой-то царицей или богиней. На весь век свой набрался он от неё идеального взгляда на жизнь человеческую, что не в одном деле ему и повредило... Конец этого в самом деле дивного существа был не такой, как в повести. Когда вытеснил её неблагодарный племянник из весёлого, счастливого гнезда, что она так хорошо обустроила, племянница ушла в монахини, а сама она приютилась в ветхом домике в селе Макове, едва имея чем пропитаться. Приятели, а между ними и отец Кулиша, ей помогали.
Будучи университетантом, писатель наш завернул к ней и нашёл её уже старенькой. Очень хотелось ему обеспечить свою богиню постоянной поддержкой, да сам он должен был бедствовать или носиться на волнах житейского моря; аж только в пятидесятых годах смог высылать ей ежемесячную пенсию, и умерла она, уже не зная большой нужды, благословляя благую его РУКУ-
Итак, мы далеко зашли вперёд в нашем повествовании.