Должны мы вернуться на Кулишев хутор под Воронежем. Там сенокосы с ветвистыми берёзами, осинами, дубами, густые соседние рощи, пасека с таинственным дедом и грустная величавость всего вида обнимали душу молодого ребёнка какой-то весёлой печалью. Раз или два заглянул Кулиш в пышные, как ему казалось, покои соседней пани,— и те картины, что он там увидел, та мебель и утварь драгоценная мерещились в его воображении каким-то дивом, словно у того Скифа ", что побывал в Перикловых 12 Афинах; а образ Ульяны Терентьевны самой и её племянницы, словно некая музыка, пронизывал всю его душу. Чувство своё высокого, изящного, культурного впоследствии высказал Кулиш в повести: там много его сердечной, его индивидуальной правды. Уже не скоро потом, когда мальчику было лет тринадцать, гостил он у неё по неделе и больше и тогда познал всю великую и благую её душу. Стала она ему второй матерью, широко развила ему сердце и — снова скажем — даже слишком придала ему идеальности. Сама она через свою идеальность испортила себе жизнь,— наделала же и ему немало вреда... Её племянница, также идеалистка, умерла молодой монахиней. Обе эти сущности, не вполне ещё известные ему как малому тогда мальчику, на ту пору так осияли ему очи, что за светом, уж слишком ясным, недоглядывал он матери своей и двоюродной сестры Леси. Цивилизация победила тут простую натуру; демократическая душа отрока сделалась аристократической,— только не в дурном смысле этого слова. С того же ещё периода своей жизни начал Кулиш презирать малую долю обыкновенного человека и добиваться высоты над всеми ровесниками. Помогали этому и другие влияния.
Ещё когда он учился у дьяка Андрея, при церкви св. Николая, то в непогоду оставили его однажды дней на пять в школе. Дьяк Андрей рассказывал его матери такое диво про мальчика: "Проснулся я,— говорит,— ночью — а там светится. Смотрю: в другой хате ребёнок за столом пишет. "Панюша! *— крикнул я.— Что это ты делаешь?" И в ту же минуту свет погас, а Панюша спит возле меня". Может, дьяк это и выдумал, чтобы подольститься к матери; только мать любила об этом рассказывать и пророчила сыну большое будущее. Вместе с Ульяной Терентьевной не допустили они взять мальчика из уездного училища, как задумал отец, и заставили его пустить сына в гимназию и3. Большим расходом для отцовского кармана были те деньги, что платились за квартиру в городе Новгороде-Северском (30 вёрст от местечка Воронежа), за одежду и за учебные книги14. Простая сельская жизнь Александра Андреевича требовала не так много денег, и казался он богачом между прочими панками; а тут должен был выкладывать последний десяток карбованцев и напрягаться чрезмерно; только же не решался не послушать Ульяны Терентьевны, и через неё-то писатель наш уклонился от уездного суда, ибо туда намеревался отец пристроить его к брату.
Что до самого сына, то он смотрел на судебных паничей свысока и звал их крючкотворцами. Идеалом его очень рано сделалось образование, да ещё и артистическое. С самого малого возраста писал он мелом по стенам (стены были мытые) церкви, коней и всё, о чём слышал или что видел. Отец гремел за это на него, а мать утешалась. В школе, у дьяка Андрея, проиллюстрировал Панюша весь Псалтирь и был за это бит, а школьники полюбили его за то, что он наделял их рисованными конями. Когда же отвезли его в город, там он сделался настоящим живописцем между мальчишками. Слабосильный, хотя и здоровый, не очень вмешивался он в их шалости, а всё рисовал копии с картинок, что попадались ему в руки. Навезёт, бывало, того добра домой; мать радуется сердцем и всю светлицу облепит, а отец сердится, что из сына выйдет маляр, а не чиновник.
Чтобы не возвращаться нам к артистическому образованию нашего писателя, скажем вместе, что когда перешёл он в гимназию, то подал первый свой рисунок учителю, да тот не поверил, что это его работа, пока не увидел своими глазами, как его новый ученик рисует. Не было ему в гимназии путного наставника. Вскоре сравнялся он с учителем, а куда идти дальше — некому было указать. В Киевском университете нашёл он лучшего живописца. Этот учитель школил его на гипсовых антиках и довёл его карандаш до высокой артистичности. По совету своего наставника забросил Кулиш свои краски. Когда же года через два, уже учительствуя в уездной школе в том же Киеве, снял он копию с масляного пейзажа и подарил своему протектору, пану Юзефовичу15, тот, точно так же как учитель в гимназии, не поверил, что это его работа. Когда пробовал Кулиш в заточении в городе Туле, губернатор Козодаев (человек очень добрый) посоветовал ему составить альбом о царском проезде. Описал Кулиш тульскую старину и иллюстрировал своё описание археологическими и другими акварелями. Император Николай обратил внимание на хорошую работу и спросил об артисте, а узнав, что это — Кулиш, позволил ему вернуться в столицу. Дело было в 1850 году 16.
Кто знает, сколько на своём веку писал Кулиш всякой всячины, кто знает, что он без учителя овладел шестью европейскими языками для чтения чужеземных книг, тот поймёт, что к рисованию бросался он только урывками, да и не было случая к этому делу в свою пору. Куда его судьба бросала, он брался за такую работу, какая была ему подручна. Так, он смолоду учился музыке на скрипке, а потом учился столярству и сделал своими руками хорошую скрипку, а мебель его работы есть ещё и теперь в столице. С тем же пылом к труду брался он за хуторское хозяйство, за садовину, за строительство. Сам себе сочинил фасад и соорудил на хуторе домик такой, какой, по его мысли, приличествует Украине. Есть у одного его приятеля письма его о кузнице. Живя однажды в глухой степи, не имел он к своим услугам кузнеца и уже собирался устроить кузницу, чтобы самому взяться за молот. С тем же самым пылом взялся он и за варшавскую службу 17.
Ещё раз мы сами себя опередили в своём повествовании — ещё раз должны вернуться. Кто хочет знать, каков был его быт в первые годы жизни в Новгороде-Северском, читай его повесть "Ф е к л у ш а " 18. Это правдивая автобиография. Героиня повести и звалась-таки так, Феклушей, только смерть её была иная: так где-то пропала, а не утонула. Кто же хочет узнать, как тогда учили в наших уездных училищах да и в гимназиях,— читай повесть "Яков Яковлевич"19. Портрет этого учителя как живой, и вся история такая была, как прописано,— только что не сам Кулиш проживал у Якова Яковлевича, а его приятель Глотов, с которым он дружил потому, что Глотов был такой же рисовальщик, как и он сам 20.
Сперва Кулиш учился очень тупо и был последним между товарищами. Останавливало его то, что он не понимал великорусского книжного языка. Пока, бывало, научится гладко читать урок, то уже наизусть его знает, а всё же не понимал хорошо того, что вытвердил из книжки. Когда пришлось к экзамену, то слебезовал такое, что, мол, не понял бы и немец. Переведён он был из приготовительного класса в первый только за то, что хорошо писал. Когда же начал понимать учебный язык, то легко стал первым учеником. Пусть посмотрит, кто хочет, в повесть-автобиографию, как Я к о в Яковлевич учил арифметике. Итак, Кулиш умел решать такие задачи, которых не было списанных у учителя. А что до грамматики и правописания, то он и не заглядывал дома в книжку: всё ему открылось, словно он и родился грамотным. В третьем классе гимназии, куда перевели его из уездного училища чуть ли не первым, сблизился он с товарищем Сердюковым — и этот товарищ сделался праведным его наставником. Сердюков был двумя годами старше и имел большую память. Только в стихах равнялся с ним Кулиш. Бывало, сидя в классе, прочитают вдвоём балладу Жуковского 2|, и один другому скажет её наизусть. Что до всего иного, то ходил Кулиш к Сердюкову как к учителю, и редко когда они разлучались: и дома, и в гимназии всё были вместе. Ради Сердюкова Кулиш немного занедбал и своего земляка Чуйкевича, с которым рос с семи лет и спал в одной хате. И Чуйкевич товарищевал с Сердюковым, но, будучи в старшем классе, не так часто к нему хаживал. Казался Кулишеву товарищу Сердюков умнее всех учителей. Может, так оно и было. Не имела меры привязанность его к Сердюкову, смотрел он на него, как на солнце, и много высокого и честного впитал в себя от него.
В четвёртом классе наткнулся Кулиш на такого учителя алгебры, что затемнял свои объяснения, дабы принудить учеников к частным у него лекциям. Раз не сумел Кулиш решить задачи. Учитель велел ему стать на колени. Кулиш ответил ему: "Если поставите меня на колени, то навеки заброшу алгебру; если же на этот раз простите меня — буду хорошим учеником". Учитель всё-таки поставил на колени, а Кулиш бросил алгебру. Пришёл годовой экзамен по алгебре. Кулиш ответил директору, что ничегошеньки не знает. А был тогда директором очень эрудитный человек Тимковский 21. "Ничего,— говорит,— что ничего не знаете: потом поправитесь". И поставил ему за экзамен полный балл. Зато учителя словесности и истории не знали, как своим учеником нахвалиться. Из рассказа своей матери написал тогда Кулиш небольшую повестку "Ц ы г а н" (см. альманах "Л а с т і в к а", изданный Гребёнкой 23 в 1841 году, стр. 362) и иллюстрировал её картинками. А "Историю" Кайданова24 (не было тогда лучшей) выучил всю наизусть, и о чём ни спросит учитель — он так и отрежет тем высокопарным слогом, что теперь только смех с него. Позаказывает, бывало, учитель словесности темы, а он всем товарищам понапишет композиции — кому прозой, кому стихами. Известное дело, что всё это писалось по-великорусски; однако повестку свою написал Кулиш украинским языком, и принял её учитель за благо, похваливая. Были уже тогда известны, кроме творений Гулака-Артемовского 25, первые повести Квитки26. Сердюков как-то раздобыл всё это и, восторгаясь лирическими стихами Гёте27, почитывал и это с большим пылом. Кулиш ещё не понимал тогда немецкого, так ухватился за украинщину и далеко опередил Сердюкова авторством. Не завидовал ему товарищ, веселился его писанием, как игрушкой, и мало придавал писанию веса. Старался только знать и знать.
Скоро после того попались им в руки первые повести Гоголя 28, и велика была радость от того чтения. Всякое слово помнили они — где какое сказал Гоголь. И дивная вещь: по гимназии тогда ходило много переписанного из Пушкина, Жуковского и других прославленных великорусских поэтов. Сам Кулиш рассказывает в повести "У л ь я н а Терентьевна", с какой жадностью прислушивался он к поэзии, как себе переписывал, ибо книги, кроме учебных, в этот городок не заходили (да и купить было бы не на что); Сердюков читал уже Гёте и Шиллера 29: эстетичность была развита у них весьма; однако, когда появились книги украинские, то над всем этим взяли верх.