Ещё более дивную вещь подадим. Однажды Кулиш, зайдя к купцу за орехами, увидел пять каких-то книжек. То были пять экземпляров сборника украинских народных дум и песен, который издал Максимович 30 в Москве в 1834 году; как-то они в Москве остались у купца среди товара. Ни раньше, ни после книжками он никакими не торговал. Никогда мальчик не слыхал об этой книге, а всё же тотчас купил, отдав все свои деньги,— и стала эта книга у него и у Сердюкова первой над всеми другими. Спрятались надолго Гёте с Шиллером; забыли они и про Гоголя, и про самого Квитку с его "М а р у с е й", которой не раз плакали. Принёс Кулиш книгу в гимназию — и все товарищи заслушались, когда начал он им читать про Сомка Мушкета, про Коновченка, про Озовских братьев, про Хмельницкого и Барабаша. До тех пор носил и читал каждому, что уже начали от него убегать и его декламацию передразнивать. Тогда он взял да и выучил наизусть всю книгу, чтобы никогда с ней не разлучаться.
Не ровным ходом рассказ наш ведётся, так расскажем здесь ещё один эпизод. Впоследствии, ходя по сёлам и разговаривая с народными кобзарями или дедами, брал Кулиш тем, что начинал им наизусть думы сказывать. Удивятся, бывало, деды, никогда такого дива не видывавши, а потом всю душу свою перед ним раскрывают. Величественным кажется нашему народу его родной эпос, как древним грекам, что говорили: "божественный Омирос!" 31. Иногда Кулиш должен был прятаться или уезжать прочь от своих простонародных приятелей, потому что, отроду не слыхав, чтобы кто-нибудь говорил с ними таким сердечным словом, начинали вокруг него ширить слух, что это царский сын тайком от панов между людьми ходит. Ой, если бы царские дети знали простолюдье так, как его Кулиш знает! Не таких бы они себе людей к властвованию подбирали... Однажды он зашёл в хату к богатому казаку и начал ему из своей "Граматки" 32 читать. Будний день был. Четверо взрослых сыновей хлопотали во дворе. Старый слушал, слушал, дальше отворил форточку: "Довольно вам, дети, хлопотать! Ещё будет время для работы, а такого гостя не будет". И все пришли, посидали на лавках и слушали гостя, которого впервые и в последний раз видели. Какое бы добро можно было сделать людям родным словом на Украине, если бы сотские да десятские тотчас о таком явлении, как здесь рассказано, становому не доносили; а становым приказано — всякого задерживать, кто с простым людом не так, как обычно паны или мужики, разговаривает. Что за дух праведный человеческий вырос бы в том народе добром, обычном, почтительном, если бы всякий и учился в школе, и слушал церковную проповедь, и читал книги по-своему! Была бы эта земля твердыней русского духа и честью всему великому русскому, да и славянскому, миру!..
Итак, тяжело казалось Кулишеву отцу оплачивать сына в городе. Тем временем женил он старшего сына, повыдавал замуж племянниц. Зятья начали его за опекунство по судам тягать; потерял много денег и достатка, давая отступного, потому что страшился судебной волокиты, что и в "Эксцерпте прав малороссийских" названа горькою. Дальше сказал наотрез: "Не буду больше в гимназии держать!" (Ульяна Терентьевна уже исчезла.) Подал писатель наш прошение директору об уходе. Директор не отпустил его, а послал учителем к пану Красовскому, предводителю дворянства глуховского. Пробыв там целый год, нашёл себе Кулиш в Новгороде-Северском место домашнего наставника панских детей. Дали ему и квартиру, и жалованье, и прислугу. Отец и мать двух паничей, что были у него на руках, были люди добрые; не за гувернёра держали его, а за семьянина. И жить бы ему там спокойно, пока не окончил бы гимназии,— так нет! В Киеве тогда только что устроен был университет 33; принимали в студенты не очень строго. Задумал Кулиш переступить в университет через два класса гимназии 34, а некому было отсоветовать, ибо Сердюков, опередив его, туда же поехал и сделался студентом. С малыми деньгами полетел и он в Киев, да экзамена не выдержал. Должен был опять идти в домашние наставники к одному пану; через год вернулся в Киев, выдержал экзамен и стал слушать лекции по словесному, а потом — по юридическому факультету35. Чуйкевич также был студентом. Сердюков переместился в Москву, потому что Киевский университет считал для себя ничем.
В университете Кулиш познакомился с особой, имевшей на него большое влияние: то был профессор "русской словесности", тот самый Максимович Михаил. Приглянулся ему Кулиш тем сборником песен, что записал от матери. Максимович стал давать ему переписывать свой сборник песен; когда же Кулиш сочинил две легенды о воронежских казаках, он их напечатал в своём альманахе "Киевлянин" 36. Вечерами зазывал его к себе на чтение. Читали вместе украинские народные песни и раскладывали по разрядам. Потом стали читать Вальтера Скотта 37 — и это была наибольшая польза Кулишу от того знакомства; профессор обращал его внимание на законы искусства, а тот жадно ловил всякое его слово. Вся Украина скажет Максимовичу спасибо за то, что он взращивал молодой разум своей беседой,— не так, как иные профессора, что держались перед молодым Кулишем на олимпийской высоте.
Тем временем жил Кулиш в большой нужде. Узнав об этом, рекомендовал его Максимович инспектору училищ Киевского учебного округа Юзефовичу Михаилу. Сжалился этот благодетель над смышлёным юношей и послал его учителем на Волынь, в Луцкое дворянское училище 38. Там Кулиш пробыл семь месяцев. Потом переведён был в Киев в такое же училище 39. Здесь Юзефович заботился о нём на диво: доставал ему всякие книги и рукописи, оборонял его от всякой напасти и, уж сказать, пригрел ему душу по-человечески. В 1842 году помог ему напечатать роман "Михайло Чарнышенко"4U, а в 1844 и 1845 годах дал ему возможность объехать и обойти Киевскую губернию. Тут-то и были почерпнуты материалы к "Запискам
о Южной Руси".
Тогда же познакомился Кулиш с польским писателем Грабовским 42 Михаилом. Жил тот в Чигиринщине, в селе Александровке, где принял его у себя в доме как милого гостя. Вспоминал Кулиш об этом гостевании как о самом счастливом своём времени. Узнал в Грабовском настоящего писателя, писателя с талантом. Народные легенды, предания о гайдамаках
и всякое иное добро, что насобирал Кулиш в Киевщине,— всем этим любовался Грабовский как артист и поднимал вверх дух молодому писателю. Здесь же перед Кулишем открылись польские материалы к истории Украины. Какие ему нужны были книги — доставал Грабовский в Киев; а потом познакомил его со славным библиоманом Свидзинским. Этот для него также ничего не жалел и такую имел к нему приязнь, что когда заехал Кулиш к нему в Ходорков и не застал случаем хозяина дома, ему подали ключ от библиотеки и весь дом к его услугам предоставили. Ездя вокруг Ходоркова, Кулиш, с помощью ходорковского эконома, разрывал старосветские могилы. Тогда написал он, весёлый и счастливый, свою идиллию "О р и с я" в том же самом Ходоркове. А у Грабовского в доме, поехав к нему на другое лето, сочинил Кулиш поэму "У к р а и н а" 43. Грабовский как артист стоял выше своего польского общества и его политического взгляда. Слушал он летними ночами Кулишево чтение,— и кое-что так ему нравилось, что, бывало, остановит его: "Погодите: побегу жене скажу, какой это хороший образ!" Некоторые выемки из "У к р а и-н ы" списал он и послал было Крашевскому 44 в его "Athe-neum", да тот не решился напечатать, чтобы, мол, "піе па-razic sie naszej publicznoáci!" *. Скажем здесь, что Кулиш как в поэме, так и всюду иначе выявлял свой искренний взгляд на старину лядскую. Ни Грабовского, ни Свидзинского не поражала Кулишева искренность с его ошибками и временами слепым завзятием. Толеранции у украинских ляхов тогда было больше, чем после. Рассказывал Кулиш, что брат известного митрополита Головинского, почтенный пан, видевшись с ним у Свидзинского, промолвил ему такие слова: "Украина ваша; на Украине вы аборигены, а мы пришельцы". Грабовский до самой смерти своей переписывался с Кулишем и был с ним в приятельстве; а тем временем известно, что поляки считают Кулиша своим величайшим врагом 45, только же — какие поляки? — безумные! Разумная часть поляков уважала и должна его уважать, вслед за Грабовским. Чтобы знали, какие у них были свободомысленные в обе стороны взгляды, напечатаем здесь одно из многих писем Грабовского к Кулишу, с автографа *:
"Получил я из рук Юзефовича четыре тома Лановых повестей 46, из которых все незнакомые мне уже прочитал и, пребывая ещё под впечатлением от них, сажусь писать Пану эти несколько слов.
Прежде всего должен сказать Пану, что я давно не пишу никаких литературных писем и давно не утруждаю себя критикой; я забросил это, потому что польская литература, которой я когда-то занимался чрезвычайно старательно и заботливо, сделалась теперь невыразимо глупой и тривиальной. "С каких пор? И почему?" — верно, Пан спросит. С того времени, как сделалась тенденциозной. Если Пан читает польские книги и газеты, то, наверное, знает, что это такое — тенденция? Этим беспрестанно хвалятся и тешатся. Это значит, что нынешние польские писатели в каждом своём творении ставят перед собой прежде всего цель будто бы политическую, будто бы патриотическую, демократическую etc. Ваш первенствующий польский поэт, чей катрен Пан цитирует (в "Майоре") 47, явно принадлежит к этой категории пачкунов. Пан, стало быть, видит, что со своей точки зрения (справедливость которой мне легко было бы доказать) упадок польской литературы я приписываю главным образом тенденциозности.
Пан не сомневается, что я Пана всегда любил как человека; я считал Пана одним из способнейших и умнейших людей, каких встретил в своей жизни; но признаюсь Пану, что как о писателе я не имел слишком больших иллюзий, а видя, как ты всё яснее тонешь в тенденциозности, терял и остатки надежды. Два последних тома Паевого собрания вывели меня из заблуждения. Я узнал в Пане настоящего писателя, настоящую поэтическую натуру, художника, полного силы и ума, и склоняюсь перед ним с уважением. В моих глазах изменилось представление о Пане, а поскольку ты не сомневаешься в моей дружбе, то поймёшь, что принесло это мне сердечную, самую живую радость. Трудно, в самом деле, поверить, что та же рука, которая писала "Чарнышенка", "Однорога", даже "Чёрную раду", способна была написать мелкие повести двух последних томов. Я назвал их мелкими, но как же они превосходят те первые мастерством, такой истинной, что скажу — вечной ценностью! В своих исторических романах Пан силится поэтизировать свой предмет; до некоторой степени это тебе удаётся, но заметны труд и муки этого поэтизирования, и как бы то ни было, ты всё-таки сделал нечто х у д о ж е с т в е н н о е; в "Ч ё р н о й раде" сама важность предмета придаёт произведению значение, но с художественной стороны оно очень слабо; выведенные в нём персонажи деревянные, не разговаривают, не движутся, не живут, за всех автор говорит, автор их тянет и ими двигает *.
Чем же отличаются повести двух других томов? Там полно, там, в самом деле, повсюду избыток поэзии, но поэзии, вытекающей из самой правды и действительности; изображённых там лиц можно сразу узнать как таких, которые живут и всегда будут жить полнотой и правдой бытия, каким так наделяет своё творение гений.