"Феклуша" — это шедевр,— сцена ловли раков удачно названа крестьянкою; две другие повести тоже хороши, только чем-то той первой уступают. "Потомки гайдамаков" — повесть в своём роде так же совершенна, как "Феклуша". Поэтическая окраска, которой в ней немало, нисколько не вредит правде, а характер народа — и глубоко исследован, и правдив,— видит, стало быть, Пан, что я не только не имею никакого отвращения к этому образу, но даже чувствую к нему самую живую симпатию, потому тоже имею право сказать, что нота, приложенная во вступлении к этой повести, совсем ни к чему. Наговорил ты в ней много неправды. Не поляки выдумали слово гайдамака — гайдамаки тоже были немалые разбойники и грабители; грабили они своих так же, как и ляхов; ты сам изобразил ограбление Кулика и хорошо знаешь, что они грабили без зазрения совести даже Церковь. Когда в политических бунтах и в настоящей гражданской войне вооружённые бродяги принимали живое участие и верховодили (Пан знает, что так было),— довольно естественно поляки называли те сборища гайдамацкими; от этого ни обычная роль, ни название гайдамаков не изменялись и не облагораживались. Ещё большая фальшь, будто поляки для своей обороны привлекали заднепровскую людность бес примерной свободой,— свободы были ограничены, даже кольями на окраинах обозначены; по окончании лет свободы население должно было обязательно исполнять какие-то повинности. Какие? Это известно, а три дня в неделю барщины с души ввело только правительство в возвращённых провинциях. Таким образом, всё, о чём Пан говорит в этом вступлении, ошибочно и ненужно. Пан не есть и, в и д н о, не будет историком, но ты — поэт! Есть чем утешиться!
"М а й о р" также во многих отношениях повесть превосходная; фигура майора совершенна; образы природы (которые обычно ты метко схватываешь) принадлежат к самым довершённым из тех, какие ты когда-либо создавал. Там много чего, нет, в самом деле, всё хорошо; если в чём и хромает эта повесть, то только в приправе тенденциозностью. Что до того, что малороссиянин высшего состояния женился на казачке,— в этом как в отдельном случае нет ничего дурного; но возводить это в систему — смешно и не стоит писателя такого значения, как Пан. Пусть Пан оставит это Сырокомле 481 Должен Пану сказать, что я предпочёл бы сам жениться на казачке, чем на б а р ы ш н е вашей малороссийской шляхты,— я понимаю, что больше поэтичности и даже нравственной красоты есть в девушке из народа, чем в неуклюжем и подлом типе полуцивилизации; но всегда будет фальшью и преувеличением утверждать, будто всем классом надо возвращаться назад к уровню обычаев и уклада простого народа. Эта система лишена и почвы, и разума, стало быть, и в изображении её не будет правды. Что до супружеских связей, кроме разницы в товарищеском окружении и воспитании, надо обязательно принять во внимание, что такой союз в общественном мире есть не только соединение самца и самочки, а и взаимоотношение двух семей, стало быть, без естественного согласия и соответствия он не обойдётся. Исключительный случай нарушения этой гармонии ничему не вредит; его даже можно допустить,— но общим он не будет никогда и не должен быть, потому превращать его в доктрину — это банальность и ребячество. Итак, выбранный Паном единичный случай, как совершенно и очень разумно мотивированный, не должен был дать повода к моим замечаниям — к пожеланию того, чтобы эта тенденциозность тут и там не проявляла себя, а она всё-таки проявляет. Что до художественного достоинства этой повести, то я охотнее всего адресую ей заслуженную похвалу. Традиции, например, запорожские, которыми ты хотел украсить речь своей героини, прекрасно вложены в уста матери,— думаю, они почерпнуты из устного предания и, по мне, очень хороши. Я эти аристократические рассказики вашей громады очень люблю; думаю, что именно они характеризуют и отличают украинский демос (народ) от всякого другого; ваши поэты имеют в этом богатейший источник, я бы только хотел, чтобы они его не портили искажением и неподобающим употреблением. Извиняюсь за все эти замечания, но таких искренних и таких откровенных ты не услышишь ни от кого. Моё внимание привлекло главным образом то, что в историческом романе ты не показал настоящей пробы своих сил и способностей. Исторического прошлого ты не способен понять достаточно беспристрастно, оттого и подаёшь его бледно. Поэтизируешь его принуждённо, а действия и драмы для фигур прошлого ты не способен создать. Но твой наблюдательный ум так глубоко постигает всё то, на что ты мог смотреть живыми глазами, что ты воспроизводишь это с наибольшей верностью и сквозь самую поэтическую призму. Если ты мне веришь — это твоё призвание! "Ф е к-л у ш а" достойна лучших романов Диккенса 40, "Потомки запорожцев" — самых живописных картинок Ирвинга Вашингтона; как исследователь и творец характеров ты, может быть, глубже и серьёзнее их обоих. Теперь моя особая просьба!
Пан взял у меня свой портрет. Если не велишь мне сделать копии, то по крайней мере пришли сейчас фотографию. Я хочу иметь образ и друга, и писателя.
Смилуйся, напиши, не имеешь ли на меня досады за мои рассуждения.
Киев. 12 января 1861 г." ДРУГ 1 слУга м— Грабовский
Да уж и довольно о поляках. Обернёмся к украинцам русским. В то время, когда Кулиш был учителем в Киеве, искал знакомства с ним молоденький университетский студент Белозерский Василий 50. Познакомились они и сделались большими приятелями. До позднего ночного часа разговаривали, бывало, о своей Украине, да и заночует не раз у Кулиша Белозерский или у Белозерского Кулиш. На Рождественские святки 51 зазвал приятель Кулиша в гости к своему роду на Борзенщину. По душе пришлась ему семья Белозерского. Нашёл там приятелей много, а между ними и свою жену, ещё тогда молоденькую панночку. С того времени настал для Кулиша новый период нравственной жизни. Кипучая его натура незримо складывалась в свой стан под любимым ему влиянием. Следом за тем шло знакомство с Шевченко и Костомаровым. Первая встреча Кулиша с Шевченко была характерна. Входит кто-то к Кулишу в полотняном пальто. "Здоровы были!.. А угадайте ■— кто?" — "Кто же, как не Шевченко?" (А никогда не видел его и нарисованным.) — "Он и есть!.. Нет ли у вас чарки водки?" и т. д. Тут уже и пошла настоящая сечевая балачка, а дальше и песни. (Шевченко имел голос прекрасный, а Кулиш знает несчётную силу песен). Начали потом ездить вокруг Киева, рисовать, рыбу за Днепром варить. Только Кулиш не совсем полюбил Шевченко за его цинизм; сносил его нрав ради его таланта. А Шевченко, в свою очередь, не пришлась по вкусу та Кулишева аристократичность, о которой мы уже намекнули. Любил Кулиш чистоту и около своей пригожей особы, и вокруг себя, любил порядок как в вещах, так и во времени; а ухо у него девичье: гнилого слова никто от него не слыхал. Можно сказать, что это сошёлся низовой куренник, сечевик, с городовым казаком-кармазинником. А были они, в самом деле, представители двух половин казачества. Шевченко представлял собой правобережное казачество, которое после Андрусовского договора осталось без старшины и очутилось под лядской кормигой, которое бежало на Сечь, а с Сечи возвращалось в панские добра гайдамаками, которое в последние времена истребило восемнадцать тысяч жидовы и шляхты одним нападением в Умани и до последнего дня желало одного — растоптать панство панскими же каблуками. Кулиш происходит из того казачества, что радовало с царскими боярами, устроило царю Петру "Малороссийскую коллегию" 52, помогало царице Екатерине писать "Наказ" 53 и завести на Украине училища вместо старых бурс. Один учился истории прямо от гайдамацких вожаков, читал её с поражённого сердца казацкого, что рвалось и томилось в подданстве у казацкого врага ляха; другой домысливался украинской бывальщины от такого колена, что испокон веку не знало барщины, что стояло когда-то на пограничье рядом с рыцарями Лянцкоронскими 54, Претвичами 5о, Вишневецкими 56, обороняя Полуденную Русь, Литву и Польшу, а потом волею пошло оборонять Московщину. Глубина чувства своей народности была у обоих их одинаковая, только у Шевченко кровь бушевала без удержу; Кулиш уже и тогда искал равновесия сердца и разума, равновесия хочу и должен. Энергия холодная, молчаливая, а всё же непреоборимая ни счастьем, ни лихом, была и есть его идеалом. Более всего показал он её против ляхов, что, приятельствуя с Грабовскими и Свидзинскими, в 1843 году написал поэму "Украина", а в 1861 году поэму "Великие проводы". Узнав историю литературы и польского образования, как, может быть, никто иной из русских писателей, не уклонился и на волос от своей цели — освободить Русь из-под лядской нахабы. Что же дивного, что русская молодёжь взяла его себе за образец, стремясь к самостоятельности личной и общественной?
С Костомаровым познакомился Кулиш того же года у Юзефовича. Разговор шёл об Украине и Гетманщине. Поразило Костомарова, что Кулиш наизусть произнёс свой аргумент из летописи. Он вместе с ним вышел от Юзефовича и — скажем так — вцепился ему в полу. С того времени начали они вместе об Украине заботиться, и лихолетье их не разлучило. Юзефович, правя попечителем учебного округа, послал Костомарова учителем в гимназию в Ровно, на Волынь, а в 1845 году перевёл его в Киев, а Кулишу дал его место в Ровно 57. Это было немалое дело с руки Юзефовича; ибо Кулиш, не окончив университетского курса58, не имел на то права; только по вниманию к великой смышлёности Кулиша можно было министру такой перескок через правило сделать,— и Юзефович добился привилегии для Кулиша с большой энергией.
Тем временем напечатал Кулиш часть своего исторического романа "Чёрная рада" в журнале "Современник", что после Пушкина издавал Плетнёв 59. Тот, управляя учебным округом некоторое время при своём университетском ректорстве, вызвал Кулиша в столицу и дал ему сразу две службы: учителя в гимназии и преподавателя русского языка студентам — инородцам в университете. Полюбил Плетнёв Кулиша как сына; едва ли не каждый день виделись. Была у Плетнёва дочь — молоденькая девушка тихого, любезного нрава. С полтора года прожил тогда Кулиш в столице. Девушка на его глазах доросла до полного девичества. Как с братом, она с ним дружила, и — кто знает? — может быть, была бы иная его доля, если бы не одно слово, которое она проболтала. Найдя семью по своему вкусу, по своим привычкам, думал порой Кулиш, что тут ему и век вековать. И отец душе его люб, и дочь к нему простым девичьим сердцем лицуется, и весело ему, и тепло между ними.
Так уже мысль было наладил, чтобы не искать счастья на Украине; да однажды, разговорившись о наших народных думах, о пышном украинском слове, к панночке и говорит: "Вот и вы со временем выучитесь по-украински".