Не просил денег на этнографический труд, а только письма просил, чтобы полицейская темнота не задерживала его, когда будет он между простым людом скитаться. И вот в Петербурге испугались — и не дали ему такого письма!! Тогда он засел у себя дома между своими книгами, а тем временем начал строить хутор Поддубень около Мотроновки. Когда же пишет ему издатель перевода Маколея, что печатня его и издательство совсем пришли в упадок,— что самому приходится засесть за такую работу. А тут, с другой стороны, один негодный журналист отрёкся от своего ему долга... Вот тогда-то и придавила Кулиша нужда великая. Повесть об этом бедовании он сам когда-нибудь напишет, ибо один имеет на то право. Мы же скажем только, что строительство Поддубня было тяжким героическим подвигом Кулиша и его благословенной жены. Удерживаемся от широкого рассказа. Довольно будет сказать, что, оплачивая плотников и столяров, Кулиш кормился самой простой мужичьей пищей, что сам он топил себе печи, а жена его не один раз своими руками еду готовила. И теми же самыми руками, что дрова носили, тогда же, зимою, писал Кулиш историю борьбы казаков с ляхами за Павлюка и О с т р я н и ц у, что потом напечатано в журналах "Библиотека для чтения" и "Отечественные записки" 102. Происходила года два, перед глазами у людей, трагедия удивительная, и никто того ясно не видел...
Посмотрим же теперь, очень ли эта нужда согнула дух Кулиша и заставила ли она его к службе в Польше. Зная Милютина (Николая Алексеевича) ещё с того времени, как перебивался в Петербурге переводами *, написал он ему, что готов был бы взяться за учебную службу. Когда сообщили ему, чтобы отправлялся в дорогу, он прибыл в Петербург осенью 1864 г. Там получил он письмо из Варшавы, что не старшим директором школ думают его назначить, а младшим. Поехал Кулиш к Милютину поблагодарить и сказал, что не поедет на должность младшего директора, ибо не такие известные, как он, люди имеют уже высшие должности. Никак не склонил его Милютин к согласию; а не желая потерять такого человека, посоветовал поехать в Варшаву на какое-то время. "Езжайте,— говорит,— может, как вас увидят да узнают, то всё будет ладно". Так оно и случилось. Итак, видим, что и на этот раз Кулиш является перед нами таким, как поют в песне:
И вчера кулеш, и сегодня кулеш...
Ничто его не переделало и не переделает. Каким был в гимназии перед учителем алгебры, таким приехал и в Варшаву.
О варшавской жизни Кулиша рано ещё рассказывать. Скажем одно, что не того ожидал князь Черкасский, что нашёл, зазывая Кулиша к себе директором духовных дел; не такого же директорства добивался и Кулиш от Черкасского. Не прослужил он с ним и полугода, как уже Кулиш писал Черкасскому: что ошибся Черкасский в нём, что не нашёл в нём такой смышлёности, какой ожидал; что он, Кулиш, директорствовать больше не хочет, а будет искать себе иного места, где заслуживал бы свой хлеб, не сомневаясь в работе... Однако, когда заговорил к нему Черкасский теми словами, что зовёт Кулиш по-своему "поэзией холодного разума", снова поднялся он на тяжкую работу, отдохнув. Поехал Кулиш на отдых за границу, а Черкасский тем временем оставил службу. И хоть эти два человека так на себя не похожи, а не раз вспоминал Кулиш Черкасского и очень жалел о нём, ибо чаровали его в этом человеке великие способности, великое трудолюбие, сила воли и та поэзия холодного разума, что сам он желал бы иметь тот холодный разум и, может быть, отдал бы за него значительную часть своего сердца.
На том окончим наше повествование — до другого времени.
Писано года Божьего 1867-го, месяца августа, 20-го дня