Всем напишем, всех попросим. Только не кричите.
Понаписали всем.
А потом поднялся один очень серьёзный мужичина и говорит:
— А что же делает Комитет по делам культурно-просветительных учреждений? Почему он к нам с таким холодком?
А другой добавил:
— А Комитет по делам искусств? Неужели он не знает, что у нас тут десятки тысяч рабочих жаждут песни и художественного слова?
Ну что я мог сделать?
— Давайте, — говорю, — сами запоём. Пока там они, комитеты, постановления пишут, давайте, товарищи.
И сразу зазвучало:
Карие очи, девичьи очи,
Где вы учились людей завлекать…
А из другого угла тихонько поплыло:
Из-за этих очей
Бандуристом стал.
Песня ширится, песня звучит, разливается.
А глаза! Как же они блестят жадно, остро и молниями. Глаза нашего народа, жадного до песни, до искусства.
P. S. Вы простите меня, что я пишу о ваших глазах. Я знаю, что надо писать и о стальных конструкциях, и о тысячах тонн чугуна, и обо всём таком техническом чуде.
А мне, — я вам по секрету признаюсь, — хочется, чтобы в песне, в художественном слове отдохнули головы всех запорожцев.
III
Собственно говоря, если уж писать о нынешних запорожцах, — надо делать так: взять список со всеми запорожцами — и всех упомянуть по алфавиту, потому что все они своим трудом заслуживают уважения нашего советского читателя…
К сожалению, этого сделать нельзя: не хватит чернил, бумагу тоннами придётся подвозить…
Мы поговорим об отдельных запорожцах, а вы представляйте, что за каждым, кого мы здесь вспоминаем, стоит ещё один такой же, а за ним — ещё один, а за тем — ещё один и т. д.
И получится огромный коллектив прекрасных советских людей, о которых надо писать, — да не только писать, а надо всему Советскому Союзу о них, об их самоотверженной работе знать и при случае, поднимая бокал, хотя бы мысленно говорить:
"За ваше здоровье! Будьмо!"
Давайте мы с вами пожмём руку Марку Ивановичу Недужку.
Он инженер, лауреат Сталинской премии, начальник монтажа металлоконструкций.
Это — его профессия, специальность…
А сам он чернявый, с быстрыми и добрыми глазами, в синем спецкостюме и улыбается…
Может, он когда-нибудь бывает и сердитым, — мы его таким, между прочим, не видели, но это может быть, потому что работа у него очень сердитая.
Может же человек рассердиться, когда видит перед собой горы изрезанных, изуродованных металлических конструкций, и не знаешь, как за них взяться, с какого конца, — так всё переплетено, перекручено, погнуто, а ему же надо за это браться, надо из этого "конгломерата" смонтировать стройно-ажурное плетение чудесных цехов…
Может, он и сердится, а всё-таки берётся. Берётся смело и тщательно.
Родина за его работу по быстрому монтажу металлоконструкций наградила его Сталинской премией.
Это — когда он работал на Урале.
Так вы думаете, что он успокоился, вернувшись на Запорожье?
Ничего подобного.
Он увидел перед собой тысячи тонн скрученного, погнутого, переплетённого в каком-то дьявольском хаосе железа и стали и подумал:
"Неужели же ему пропадать? Неужели же всю эту массу человеческих сил заново переплавлять, перерабатывать?"
— Нет, нет и нет! Надо использовать.
И под высоким лбом, украшенным чёрными волосами, сразу же созревает острая изобретательская мысль…
А вслед за мыслью уже вырисовывается, а потом выстраивается оригинальный станок для выправления покрученных конструкций.
И мёртвое оживает…
Чудовище превращается в ажурное кружево…
А бывший днепропетровский мальчишка — теперь знаменитый человек не только на Запорожстрое, и не только на Запорожье и на Украине, а во всём Советском Союзе.
А может, да не может, а таки и вправду имя Марка Ивановича Недужко перескочит океаны и моря, чтобы прославить творческую человеческую мысль — мысль советского инженера.
Марк Иванович Недужко…
Прицепила ему судьба такую фамилию: Недужко.
Меняем эту фамилию без согласия хозяина.
Марк Иванович Недужко — не Недужко, а Дужедужко.
И не один раз Дужедужко, а Дужедужедужедужко…
Восстановленные аж трижды ажурные цеха "Запорожстали" вовек будут вспоминать их автора — Марка Ивановича…
Каков он собой?
Я же говорю — чернявый. И улыбается. Среднего роста… Голова — круглая…
Как для женщин — симпатичный… Но не с этой стороны мы к нему подходим.
У него под чёрными волосами, под крутым лбом — мысль острая и ум пытливый.
А это, между прочим, вещи не такие уж простые и не такие уж плохие. Да и вообще на Запорожье фамилии меняются…
Бригадир, комсомолец, прозывается Недошивко. А как посмотришь на график выполнения его работ, выходит, не Недошивко, а Перешивко.
И секретарь ЦК ЛКСМУ вручил ему почётную грамоту ЦК комсомола не за то, что он "Недо", а за то, что он "Пере".
Семья Макаровых.
Отец — Григорий Егорович — и две дочери — Анна и Александра.
Забайкальцы…
В Забайкалье в бригаде работала и мама, Татьяна Григорьевна, а когда выехали они на Запорожстрой, мама осталась дома, — надо же кому-то семейный очаг беречь.
Маму заменила дочь — Аня, как её все на Запорожстрое зовут.
Каменотёсы они… Нет, пожалуй, не каменотёсы, а каменщики, муляры…
Какие они?
Представляйте их себе как хотите: хотите — блондинками, хотите — брюнетками, а отца таким себе запорожцем с усами аж до самого пояса — не в том дело.
Дело в их ударной работе.
Проценты выполнения норм они дают трёхзначные, — может, двести, может, триста, — только не забывайте об одном: восемь человек подсобных рабочих не успевают подавать им кирпич.
А посмотрите вы хотя бы на Аню Макарову: девушка хорошая, симпатичная, на вид не очень богатырь, а сердца у неё, совести, рабочей хватки — всего этого на десять богатырей хватит.
Имя её красуется в Республиканской Книге почёта…
С Аней Макаровой в часы отдыха можно, пожалуй, потанцевать весёлую полечку, но на работе, при выполнении ею своего рабоче-общественного долга — не беритесь её "перетанцевать", потому что не "перетанцуете".
Такой уж у неё и у её чудесной семьи — у отца Григория Егоровича и у сестры Александры — характер.
Рабочий характер! Советско-рабочий!
Иван Александрович Румянцев.
Прославленный бригадир монтажно-трубопроводной бригады.
Почему прославленный?
Что он — бога за бороду поймал, что все на стройке говорят, что надо работать по-румянцевски?
Да ничего подобного!
Точный расчёт, заполнение каждой минуты для себя и членов бригады, заранее подготовленное рабочее место для каждого своего рабочего, смелая изобретательская мысль — вот вам и Румянцев, вот вам и румянцевский метод работы.
Он знает, что могут и как могут работать его друзья-собригадники: Иван Гаврилович Иванов, Егор Иванович Мирошников, Михаил Фёдорович Гармаш, Анатолий Иванович Попенко, Нина Петровна Березина…
А румянцевский метод работы распространяется на заводе, совершенствуется. И немало уже есть румянцевских "учеников", которые перекрывают учителя.
За май, к примеру, первенство завоевала комсомольско-молодёжная бригада Щербинкина, которая выполнила план работ на 300 процентов и завоевала переходящее Красное знамя. Бригада Румянцева оказалась на втором месте…
Это — закономерно…
Всегда ученики опережают своего учителя, потому что жизнь не стоит на месте, не заболачивается пытливая человеческая мысль…
А простора для работы, для мысли, для изобретательства — ой как много!
На одном только Запорожстрое пятнадцать квадратных километров.
Люди!
Мы знакомили наших читателей лишь с несколькими Людьми (с большой буквы), которыми гордится наша Родина.
А на Запорожстрое (да разве только на Запорожстрое?!) их тысячи, их миллионы.
Поднимайте же бокалы за их работу, за их здоровье!
Будьмо!
Фельетонисты
Иванковские парни и девушки встретили меня на днях на улице и говорят:
— Ой, товарищ! Ну и фельетон у нас сегодня вечером будет!
Так и говорят.
— Какой, — спрашиваю, — фельетон?
— Э, не скажем! Вот как сделаем, тогда скажем! А то ещё возьмёте да нам того фельетона и испортите.
Почесал я затылок.
"Вот тебе раз, — думаю себе. — Уже почти тридцать лет, как по фельетонной части работаю, а они, молодята, вот так: "Испортите нам фельетона!"
— Ну, — говорю, — делайте своего, как вы говорите, фельетона, да обязательно завтра мне расскажите, какой он у вас получится!
— Расскажем!
Было это в субботу, под воскресенье.
В воскресенье ранёхонько прибегают молодята.
И показывают огромный замок.
Замок заржавленный, ключ к нему погнутый.
— Что такое? — спрашиваю.
— Не вышел у нас фельетон! — хохочут.
— Да какого фельетона вы делать хотели?
— Клубного!
— ??
— Да мы, понимаете, хотели вчера вечером потихоньку, чтобы завклубом не знал, отпереть клуб, прибрать там да и устроить вечер самодеятельности!
— Ну и что?
— А оно не вышло!
— Почему не вышло?
— Да замок так заржавел и ключ тоже, — что мы крутили-крутили, ковырялись-ковырялись, а оно — ни туда ни сюда! Олёнка рассердилась да как дёрнет: так вот это, что туда засовывается, — только тресь! — и отломилось!
— Так это замок заржавел?
— Ага! Да как же ему не заржаветь, если он вот уже недель-недель…
— Да где недель? — подхватывает Галя. — Месяцев, а не недель…
— Как не отпирается…
— И какой же теперь фельетон, когда замок сломали? Теперь завклубом ещё к ответственности нас привлечёт…
— "Фельетон со взломом!" — усмехнулся я… А может быть, — говорю, — лучше было бы, если бы вы попросили завклубом, чтобы он всё-таки время от времени отпирал клуб… Ну, если не для вас, то хоть для замка! Чтобы замок так не ржавел!
— Э! Если бы!
— А для чего же тогда у вас клуб?! Клуб для того и существует, чтобы проводить культурно-просветительную работу среди масс!
Олёнка затараторила:
— А мы решили наоборот! Раз завклубом "некогда" проводить работу среди масс, то давайте, говорим, мы, массы, будем проводить культмассовую работу среди завклубом! Вот и вышел бы фельетон! А из-за этого проклятущего заржавленного замка ни фельетона не вышло, ни работы масс среди завклубом не вышло!
— Да это ничего, — подхватила Галя. — Мы всё-таки сделаем фельетона нашему завклубом. Управимся с жатвой, да как-нибудь ночью соберёмся, да подчистую весь бурьян возле клуба выполем, да землю перекопаем, да осенью там садик посадим… Это в одну ночь! Как увидит это всё завклубом, — оторопеет. А мы будем стоять и смеяться! Вот будет фельетон! А как-нибудь ещё одной ночью привезём камыша и покроем наш клуб, чтобы он не позорил себя и нас теми дырами в крыше, да починим крыльцо, да обмажем, да побелим его! Чтобы походил он всё-таки на клуб, на культурно-просветительное учреждение, а не на ободранный шинок… Вот вам будет второй фельетон…
— А мы с Петром, — пробасил Володя, — заборчиком весь клубный двор обнесём!
— А я тот заборчик покрашу! — подхватил Николай.
— Да мы нашему завклубом таких фельетонов наделаем, что аж-аж-аж!
Я слушал молодят и подумал:
— Под такими "фельетонами" подписались бы фельетонисты всего Советского Союза.
Птицеводство
— Степан Иванович! — крикнул председателю колхоза бухгалтер. — Вас к телефону! Из района!
— А что там такое? — спросил председатель.
— Да что-то про инкубаторы спрашивают, про яйца.
— Про какие такие инкубаторы?
— Да что вы, не знаете, что такое инкубатор? То, что цыплят выводит.