Так вот снегом привалило! Собака был у нас, Серко, очень злой был пёс, — таких теперь собак нет, — на цепи сидел… Так покойный отец его возле трубы привязали, чтобы в снегу не утонул! Так, помню, тем летом такие арбузы уродились, ох, и арбузы! Таких теперь арбузов нет. Самый маленький — как подситок! Ещё и ножиком до него не дотронешься, а он только — треск! И как жар! С тех пор и покойный отец приметили да и мне наказали не забывать, что если снега много, то это уж обязательно к урожаю!
— Ну, спасибо вам, дедушка, за совет! Большое спасибо! Устали, наверное! Ну, идите с богом!
— Как говорите?
— Спасибо, говорю! Идите, говорю, с богом.
— Ага-га! Пойду! Где боком, а где и прямо пройду! Бывайте!
Через несколько дней Махтей Федотович созвал заседание правления вместе с колхозным активом.
Обсуждали план подготовки к весне, к весеннему севу.
Долго говорили, а в конце заседания Махтей Федотович и заявил:
— Да чего нам очень волноваться! Дед Тимош ясно сказал, что если снега много, то это не иначе как к урожаю. Раз снег есть, значит — выскочим.
Мы Махтею Федотовичу вот что скажем:
— Махтей Федотович! Передайте деду Тимошу наш низкий поклон за его долгую трудовую жизнь! Заботьтесь, чтобы деду Тимошу на печи тепло было. И не заставляйте его без нужды слезать с печи. На приметы иногда обращать внимание надо. Но самая лучшая наша советская примета — настоящая борьба за урожай. Для этого нужно сев вовремя и хорошо провести. Для этого нужно… Но обо всём этом лучше всего узнаете из постановления партии о подъёме сельского хозяйства. Вот на это постановление и ориентируйтесь. Ориентируйтесь и выполняйте его.
Тогда наверняка "выскочите"!
Весна-красна
(У Анны Денисовны Кошевой)
Хорошо всё-таки быть поэтом.
Поэт начал бы себе, например, вот так:
Всё шоссейкой да шоссейкой —
Прямо к Анне Кошевой.
А там ещё добавил бы: про свёклу, про высокие урожаи, про хорошую, героическую работу хороших колхозников и про жизнь и труд Героя Социалистического Труда Анны Денисовны Кошевой, глядишь, и вышла бы неплохая поэма…
Нам, прозаикам, труднее: и чернил надо больше, и бумаги…
Поехали, значит, мы по шоссе…
Ехать туда надо так: сели вы в машину и через Сталинку[2] на Васильков, на Белую Церковь, а из Белой Церкви на село Великополовецкое.
В Василькове остановитесь.
Во-первых, вы увидите, что Васильков уже принарядился, — уже и домики побелены, и улицы подметаются.
Да оно же как раз перед Майскими праздниками, — народ хочет встретить праздник торжественнее, зеленее и чище.
Что до зелени — особых мер принимать не следует: всё сейчас зазеленело да как зазеленело!
Кудряво-зелено всё вокруг…
А прибраться и принарядиться перед праздниками — всякий понимает, что надо.
Едется не грустно, потому что по обе стороны шоссе зеленеют озимые, всходит ранняя яровина, сеют позднюю.
И вон аж там тракторы ведут за собой сеялки, и плуги, и культиваторы…
По сёлам, на огородах — согнутые женские и мужские фигуры, — овощи сажают.
И хаты белят.
Много новых хат.
Это уже построенные на месте большого пожарища.
Село Великополовецкое, районный центр. В 25 километрах от Белой Церкви.
В сторону!
В какую сторону?
Как поедете, спросите: вам расскажут.
Мы ехали в колхоз "Красный гигант", где работает звеньевой Герой Социалистического Труда Г. Д. Кошевая, и везли туда, по поручению нашего президиума Союза советских писателей Украины, подарок — библиотеку, чтобы заложить фундамент будущей большой колхозной библиотеки.
Районная библиотека в Великополовецком районе есть, но не помешало бы, если бы каждый колхоз имел и свою книгохранилище.
Вот мы фундамент такой библиотеки в "Красном гиганте" и закладывали.
Село Великополовецкое…
Хорошее село.
Разделённое будто на две половины огромным прудом…
Всё в садах…
Ещё, разумеется, чувствуется огненное дыхание Великой Отечественной войны, но уже и парк посадили, и дома подремонтировали, и чистенько…
Половцев в селе мы не видели ни одного, живут там теперь колхозники-половчане.
В селе людей немного: на поле они все теперь.
И районное руководство всё теперь "в борозде"…
Нужно было нам в "Красном гиганте" торжественно вручить наш подарок, — пришлось сделать это рано утром, на колхозном дворе, в то время, когда колхозники собрались, чтобы идти в поле!
Так мы и сделали!
И разве не торжественнее это вышло, чем если бы делалось в клубе или в театре!
Время-то какое!
Каждая минута дорога!
Поговорили, подарок вручили да и постановили всем колхозом назвать библиотеку так:
"Библиотека имени Героя Социалистического Труда Анны Кошевой".
У Анны Денисовны побывали мы и дома, и на её трёх гектарах, где она сеяла свёклу, чтобы дать по 800 центнеров с гектара, выполнить своё обязательство перед государством.
Она была обеспокоена, что нет дождя.
— А если не выполню?! Как я Никите Сергеевичу в глаза смотреть буду?
А тут как раз ночью дождь!
Сразу же и сеять.
Анна Денисовна сама ходит за сеялкой, сама присматривается и к культиватору, и к боронам.
На ходу собирает капустные корни (в прошлом году тут был колхозный огород), велит поджечь кучи прошлогоднего сорняка на меже.
— Оно же нам потом пакостить будет! Разные букашки-вредители там плодиться будут…
И уже снова возле сеялки.
— Вишта! Вишта! Да протягивай дальше, я тебе говорю, а то ведь дважды края надо будет обсевать!
И в то же время уже бросила взгляд на культиваторщиков:
— Куда же это ты повёл? Разве я тебе так показывала? Прямо на вербу! На вербу правь!
А тут ещё и фотокорреспонденты:
— Надевайте, Анна Денисовна, пиджак с орденами, да становитесь вот тут, потому что иначе ничего не выйдет!
— А теперь снимайте, мы вас за сеялкой сфотографируем!
А на другом берегу небольшой речки Роставицы часть звена под лопату картошку сажает.
— Почему под лопату?
— Ничего, ничего! Это — такой сорт! — улыбается Анна Денисовна.
Анне Денисовне Кошевой — 76 лет.
— А на литературный вечер придёте, Анна Денисовна?
— А как же! Обязательно! Вы только не очень рано его начинайте! Я всё-таки сегодня думаю свёклу закончить!
И вдруг к Казику Тригубу:
— Ты же мне, дитя, сбегаешь обед из дома принесёшь!
Казик Тригуб тоже колхозник.
Возрастом он немного моложе Анны Денисовны, потому что Герою Социалистического Труда всего только — 76, и Казику тоже не меньше десяти, а может, и одиннадцать — он уже в четвёртом классе, а теперь вот вышел в поле землю культивировать.
У него длинный кнут, он им над лошадьми помахивает и серьёзно говорит коням:
— Но! Но!
А когда фотографировали сев свёклы, Анна Денисовна позвала Казика:
— Вы и его снимите! Он у меня работящий человек!
А к Казику:
— Вот тут стань! Да кнут торчком поставь! Вот так! Чтобы все видели, что ты не гуляешь.
На литературный вечер Анна Денисовна пришла, весь прослушала, поблагодарила, а когда приглашала писателей обязательно приехать осенью посмотреть на урожай, сказала шутя:
— С косами приезжайте! С косами!
— А с ложками можно?
— Ложки найдутся! И то, за что ложка цепляется, тоже найдётся! Приезжайте!
Работа идёт в селе "развёрнутым", как говорят, "фронтом". Между прочим, весенний сев — это не танцы.
Трудная была в селе весна 1947 года.
И кони были не те, и волы не те, и тракторы не те…
— Эх, если бы вы до войны посмотрели, какие тут кони ходили, какие коровы были! — грустно улыбаясь, говорил нам уже пожилой колхозник. — Разве же такие?! Да ничего: ещё две-три недели, травка подрастёт, — они и повеселеют.
А всё-таки сейчас ещё:
— Да ничего! Переборем! А на вареники приезжайте! С вишнями! А захотите — с творогом наварим!
Всё для победы, большое упорство в борьбе и большая вера в победу.
Такие люди не сдаются, такие люди не могут не победить!
Есть в "Красном гиганте" семнадцатилетняя звеньевая Катя Пустовит.
Комсомолка.
Сколько же у этой девушки энергии!
Она — ученица Анны Денисовны Кошевой, которая, переняв опыт учителя, уже самостоятельно руководит молодёжным звеном.
Соревнуется с учителем.
На собрании Катя искоса поглядывала на Золотую Звезду, что сияет на груди у учителя, поглядывала и улыбалась:
— Будет и у меня Золотая Звезда! Будет! Будет! Будет!
И таки будет!
Не может не быть, потому что и Катя — звеньевая, — и всё её звено работают так, что "искры из рук летят".
И разве такая Катя одна по колхозам?
Всюду они густо расцвели за эти годы: наша чудесная молодёжь, наша радость, наша надежда!
Домой из Великополовецкого мы возвращались опять-таки через Белую Церковь.
Графини Браницкой уже, говорят, в Белой Церкви нет!
И в паспортном столе — не прописана.
На наш вопрос:
— Где тут живёт графиня Браницкая? — нам ответили:
— Не живёт! А главное, имейте в виду, что никогда уже и жить не будет!
— Мы не против! — ответили мы.
Белая Церковь — зелёная и кудрявая.
Чистенько в городе.
Видно, что крепко прихорашивается к Первому мая. Красится, белится, моется…
А вымыться есть где: такая уж чудесная в Белой Церкви речка Рось!
А какие прекрасные встречи со студенчеством и профессурой сельскохозяйственного института и педтехникума! Какая чудесная молодёжь!
Ехали мы в Киев, словно в колодце с целебной энергийной водой искупанные…
Прошли дожди…
И за каких-то два-три дня ещё сильнее закудрявились деревья, зазеленели широкополые колхозные поля…
Чтобы быть ещё наряднее, ещё милее ко дню Первого мая, международного праздника трудящихся.
Запорожцы
I
Оказывается, Запорожской Сечи на Запорожье уже нет. Переименована она в "Запорожскую Сталь", что сокращённо называется "Запорожсталь".
"Запорожсталь" — завод-великан, гордость советских пятилеток или, как его ещё называют, — жемчужина советской металлургии.
Что же это такое, если на него глазом взглянуть?
Во-первых, это большой город Новое Запорожье, где живут запорожстроевцы и запорожсталевцы вместе со своими знаменитыми соседями днепростроевцами.
Широкие, прямые улицы блестят асфальтом, кудрявятся чудесными бульварами и аллеями из пирамидальных и серебристых тополей, акаций, клёнов и других представителей зеленокудрявого растительного семейства.
Бегают по улицам автобусы, бегают легковые и грузовые авто, трамваи.
Торгуют магазины, киоски, чайные… По вечерам ослепляет электричеством кинотеатр. Улицы шумные, полные народа, детей и подростков.
Состоит Новое Запорожье из нескольких посёлков, которые льнут к своим любимцам — "Запорожстали" и Днепрострою.
Посёлки — словно отдельные города — соединены между собой чудесными асфальтовыми или мощёными дорогами.
Через Днепр здесь перекинулась сказочная плотина Днепростроя, а на огромной территории раскинулась "Запорожсталь".
Когда-то мощная и властная, она давала Родине немалое количество чугуна.
Теперь, трагически склонив свои головы, заваленные ржавым ломом, припорошённые едкой пылью, лежат изорванные конструкции славного мартеновского цеха…
Красавец-цех теперь представляет собой целые горы разбитых, раздробленных металлических конструкций, ковшей, труб, железа, камня, стекла…
И всё это будет восстановлено!
Силами энтузиастов-запорожстроевцев поднялась из руин теплоэлектроцентраль, гордо подняла голову восстановленная домна № 3, и вот-вот загудит своими рольгангами и стальными валками стан-слябинг.
Ставятся рекорды производительности труда, пронизывает строительство острая мысль человеческой изобретательности, на глазах вырастают хитроумные плетения из стальных конструкций, давит тридцатью двумя атмосферами котёл на теплоэлектроцентрали, легко, будто играючи, бегают какими-то чудными жуками вверх и вниз "скипы", примеряясь, как они будут подавать руду и кокс в ненасытную пасть домны № 3, стучат молотки, скулят напильники, вспыхивают ослепительные огни электросварки…
Шумит, гремит, гудит Запорожстрой.
По улицам Нового Запорожья снуёт туда и сюда озабоченный рабочий народ…
И только запорожский трамвай движется потихоньку, и вид у него, как у того философски настроенного дядьки: мол, земля себе крутится, солнце светит, волы себе идут.
— А куда же вы это, дядька, волами да ещё и телегой?
— Да письмо на почту отвезти надо! Но!
По поводу всего того, что делается теперь на земле Запорожской, захотелось нам узнать взгляд славного кошевого атамана Ивана Сирко.
— Пойдём, — говорю, — пан атаман, посмотрим, какая теперь Сечь Запорожская и какие теперь запорожцы существуют!
— Пойдём, пойдём, — охотно отозвался славный кошевой, закидывая за ухо крутой ус и подтыкая под шапку длинный оселедец. — Пойдём!
Пошли…
— Ну, показывай мне первую паланку, — произнёс кошевой атаман. — Где она и какая она?
— Первая, — говорю, — паланка, пан атаман, теперь называется теплоэлектроцентраль.
— Как? Как? — остро глянул на меня кошевой.
— Теплоэлектроцентраль! ТЭЦ! — говорю.
— Тепло… центро… нет, не выговорю! — махнул рукой атаман. — А что же она делает?
— Давит, — говорю, — на тридцать две атмосферы.
— Кого давит?
— Давит, пар даёт! Паром давит!
— И больше ничего, только давит? Что же, ей больше делать нечего, что ли? А кто управляет?
— Воеводин, — говорю, — да Рогачёв!
— Куренные?
— Нет, инженеры!
— Сменить немедленно! Раз уж она, эта центораль, или как там её, давит, то пусть знает, на кого давить надо.