Весна-красна
Наша земля! Советская земля!
Перемышляны — районный центр Львовской области Украинской Советской Социалистической Республики.
Это теперь.
А как долго (ой, как долго!) это были "Пшемышляны" — местечко Львовского воеводства Речи Посполитой Польской.
А как долго (ой, ещё дольше!) это было местечко, — я не знаю, как оно называлось, — австро-венгерской монархии.
Едешь неплохим шоссе из Львова на Перемышляны, смотришь и направо, и налево, думаешь:
— Почему это была Австро-Венгрия? И почему это Гитлеру хотелось, чтобы здесь была третья империя? Почему? Ей-богу, с ума люди сошли!
Посмотрите, прошу я вас, на тот лесок. Ну, такой же самый, как и под Лебедином на Сумщине. Мы мальчишками в нём подснежники рвали и фиалки, и белок ловили. Стоит вон там дубок. На такой же самый дубок я когда-то возле Вязового на Полтавщине к гнезду кобчика лазил.
А та балка… Разве не такая же самая балка возле Хмельницкого на Винниччине? И возле Ладанского монастыря на Прилуччине? И возле Романовки на Сквирщине?
А пашня и справа, и слева от шоссе… Разве не на такой же самой пашне растёт на Полтавщине пшеница? И на Харьковщине? И на Киевщине? И на Правобережье, и на Левобережье?
А Австрия кричала, что это её исконная земля. Шляхетская Польша, — что это земля её. Гитлер пенится, что эта земля должна быть его.
Едут навстречу вам пароконные гарбы. Сидят на тех гарбах деды, сидят бабы, мужчины, женщины, парни, девушки.
Если бы я тоже ехал на гарбе и задремал, а потом проснулся, я бы, встретившись с такой гарбой, обязательно остановил бы коней и спросил:
— Тр-р-р! Здравствуйте! Далеко ли ещё, скажите, пожалуйста, до Лохвицы?
А мне целыми столетиями твердили, что вот тот дед, что с люлькой в зубах на гарбе сидит, что он, дед тот — австрияка!!
Смотрю я на того деда и невольно хохочу:
— И в самом деле, — настоящий-пренастоящий Габсбург!
А потом мне и историческими, и географическими, и этнографическими данными, а больше всего пушечными выстрелами и пулемётными очередями доказывали, что та бабушка, огромным тёплым платком замотанная, что она — не сестра бабы Рындички из "По ревизии", а "урождённая" шляхтянка, прямой потомок Станислава Понятовского.
А потом Гитлер, напустив на эту землю "пантер", "тигров" — и простых, и "королевских" танков, моторизованной пехоты, начал доказывать, что та чернобровая молодица, кареглазая и вишнегубая — не Оксана Пшеничная, а Берта или Герта Тринкенбринкен.
И почему именно тот гнедой конь может выплодиться только в австро-венгерской монархии или в шляхетской Польше и увеличивать количество конского поголовья вышеуказанных государств?
Видел я и одну корову, и гуся, и кур видел — нет у них ни венского шика, не требуют они каждое утро кофе по-варшавски, — такую же самую корову я когда-то пас на Полтавщине, таких же самых кур каждое утро щупала моя баба, с яйцом ли они, и такой же самый гусак шипит теперь под Ахтыркой, гоняясь за моими внуками.
Земелька, братцы мои, земелька!
И то, что в земельке! Недра, братцы мои, недра!
И вековечный рабский труд тех дедов, тех баб, мужчин, женщин, парней, девушек. Тех отцов, братьев и сестёр наших.
А из земельки той да из недр, и из извечного рабского труда отцов, братьев и сестёр наших — и венский шик, и кофе по-варшавски, и толстые бёдра у Берты или Герты Тринкенбринкен.
За Перемышлянами есть село с типично австро-венгерским или польским, а наверное, и немецким названием: "Ладанцы".
В том селе есть школа, — ну такая же самая, как и та, в которой я начинал, как моя баба говорила, "обучение" в одном из прекрасных сёл благословенной Полтавщины.
Бегают возле школы мальчишки, девочки. Такие же самые мальчишки и такие же самые девочки бегают и у нас в каждом селе, возле каждой советской школы.
И разве только австро-венгерско-польско-немецкая фуражка, которая накрыла тому мальчишке не только голову, но и уши, и глаза, и козырьком касается подбородка, — фуражка неизвестно какой части и какой завоевательской армии, — разве только она отличает того мальчишку от полтавского Ивана в отцовской шляпе.
— Как тебя зовут?
— Влодко.
— А сколько тебе лет?
— Восемь!
— А в школе учишься?
— Да!
— А хорошо учишься?
— Да!
— А может, плохо?
— Нет!
— А учителей у вас много?
— Двое.
— Оба учительницы?
— Нет. Один учитель, а одна учительница!
— А учительница тебя бьёт?
— Нет!
— А почему?
— Она хорошая!
— А может, надо было бы иногда за чуб дёрнуть?
— Нет!
— А почему — нет?
— Я — хороший!
В школе полно народу. Больше женщин. Мужской пол — большей частью пожилые мужчины, деды.
Смотрите вы на них, смотрят они на вас…
На таких же самых потомков "Габсбургов" и "Янов Собеских" смотрели вы и на Харьковщине, и на Полтавщине, и на Киевщине…
Вы — на них, а они — на вас.
И глаза те, и фигуры те, — только глаза печальнее да фигуры более угнетённые…
И вот выходит перед ними человек, лет так ему с тридцать пять, чернявый, небритый, лицо бледное, взгляд растерянный.
Выходит и начинает говорить:
— Граждане! Вы меня знаете. Я — есть "станичный" бандеровцев в нашем районе. Я призывал вас биться с Советской властью, призывал вас не покоряться, убивать советских людей, я приказывал вам прятаться по схронам, по лесам. Я приказывал жечь хаты и убивать тех, кто переходит на сторону Советской власти, и не только убивать их самих, а уничтожать их отцов, жён, детей… И вот теперь я каюсь в том, что я, а за мной и мои бывшие дружки натворили… Теперь я понял, сколько беды, сколько горя мы натворили своей работой! Теперь мне ясно, куда вели нас наши вожаки, куда вёл нас Бандера. Ни для кого уже не секрет, что Бандера, а вместе с ним и все мы, бандеровцы, работали по указаниям немецкого гестапо, и правильно нас называют украинско-немецкими националистами. Я призываю всех тех, кто шёл за мной, явиться к представителям Советской власти и сдать оружие. Я призываю всех тех, у кого есть родственники, которые ещё не явились к Советской власти, пусть выходят из схронов, пусть идут и работают вместе с Советской властью и вместе со всем советским народом. Вы же все слышали обращение Советского правительства, что никакого наказания тем, кто добровольно придёт, не будет. Вы же видите, — я живой, ничего неприятного мне Советская власть не сделала.
Сидят женщины, сидят мужчины… Сидят, слушают…
Слушают одного из тех, кто целыми десятилетиями отравлял националистическим чадом их мозг, обманывал их, запугивал, туманил их глаза, тревожил душу, загонял в леса, в схроны, в ямы…
Печальные у них лица, суровые.
И вот чувствуешь, что все они давно уже поняли, что им надо делать, что уже, значит, они знают, "чья правда, чья кривда, чьи они дети", да, десятилетиями запуганные теми же бандеровцами, они боялись за себя, за детей, за внуков.
Боялись тех же бандеровцев.
Сидит возле нас за столом 80-летний дед.
Сидит, а по лицу у него катятся горошины-слёзы…
И тихо-тихо шепчет нам:
— Мой внук в лесу был. У них, у бандеровцев. Вот перед праздниками передал, что придёт. Домой придёт. Узнали они, — пал мой внук. Нет у меня теперь внука. Восемнадцать лет ему было. Славный хлопец был.
И горошины-слёзы стали ещё обильнее на лице у 80-летнего деда.
А сколько таких слёз пролилось из-за каиновой работы гитлеровских прислужников!
Кого они хотели отдать в фашистское рабство? Этот прекрасный народ, что перед нами сидит и на нас своими прекрасными глазами смотрит?
Народ, который, веками оторванный от великой Украины, сохранил и язык, и культуру, и любовь к языку и культуре.
Ему сказали:
— К нам пожаловали такие-то и такие-то украинские советские писатели! Знаете вы их?
— Знаем! У нас их произведения есть!
Народ, который в тяжёлую минуту своей жизни, вызванную его врагами, в которых он сразу не распознал своих врагов, на самую обыкновенную человеческую шутку взрывается таким весёлым смехом, — такой народ не может быть не прекрасным, а значит, не может быть не советским, потому что так может, так умеет смеяться только советский народ!
А советский народ может жить только на советской земле!
Значит, земля эта — наша земля, советская земля!
Ленинград и ленинградцы
Любовь
Ленинград…
Что к этому слову добавишь и что из него выбросишь? И Пётр Первый, и Ломоносов, и Державин, и Пушкин, и Лермонтов, и Гоголь, и Крылов, и Достоевский, и Щедрин, и Некрасов, и Шевченко, и Репин, и Сеченов, и Бехтерев, и Павлов.
И Суворов…
И Ленин…
И Смольный…
И первые зарева Великой Октябрьской социалистической революции.
И Киров…
И, наконец, ужасы блокады, чудеса героизма, отваги и мужества…
И пафос восстановления и отстройки…
Город мысли, науки, литературы, революций, героизма, пафоса и энтузиазма…
Как много всего положила история на гранитные плечи города-красавца, города-богатыря!..
Но это ещё не всё.
Ленинград имеет ещё и Неву, и Невку, и Фонтанку, и Мойку, и каналы, и острова, и Невский проспект, и Адмиралтейский шпиль, и Петропавловскую крепость, и Шлиссельбург, и Петергоф, и дворцы, и музеи, и заводы, и фабрики, и сады, и парки, и скверы… И памятники… И Александро-Невскую лавру, и многое ещё другое…
И это ещё не всё.
Ленинград имеет ещё ленинградцев и ленинградок…
Каждый ленинградец и каждая ленинградка имеют в своей груди — сердце…
Горячее сердце.
Бронза "Медного всадника", гранит Невы, мостовая Невского, мрамор мемориальных досок и надгробных плит и зелень деревьев знают и чувствуют, что то горячее сердце ленинградцев и ленинградок принадлежит им…
И никогда и бронза, и гранит, и мрамор, и зелень, даже в самые студёные ленинградские дни, не бывают холодными: их окутывает и греет горячее сердце ленинградцев и ленинградок.
Сердце…
Где сердце — там и любовь…
Когда говорить о Ленинграде, нельзя не говорить о любви.
О настоящей любви — нежной и искренней, горячей и самоотверженной, глубокой и трогательной.
— Кто же и кого так любит? — спросите.
Ленинградки и ленинградцы любят свой чудесный город Ленинград. Любят нежно и искренне, горячо и самоотверженно, глубоко и трогательно. Любовь эта лучится из их глаз, из их осанок. Она в их движениях, в работе, в поведении и в голосе.
— Я — ленинградец! Я — ленинградка!
Когда вы услышите эти слова, — а вы их услышите обязательно и не один раз! — никогда не почувствуете в них хвастовства и спеси, — нет! — звенит в тех словах только либо нежная гордость, либо гордая нежность.
— Я горд — или горда, — что имею честь быть гражданином Ленинова города, и я счастлив — или счастлива, — что отдаю городу-герою любовь свою.
И тогда вполне понятно, почему так чисто на ленинградских улицах, почему так быстро, за какой-нибудь один год после блокады, — залечены пушечные и бомбовые раны на ленинградских зданиях (по крайней мере в центре), почему на каждой улице вы видите ремонт домов, почему дорожки в скверах и садах посыпаны песком, почему такие чистенькие и весёлые, окрашенные свежей краской трамваи и троллейбусы.
И не вздумайте сказать ленинградцу или ленинградке, что, мол, и у нас не хуже, а может, даже и лучше, чем у вас (это, конечно, если вам захочется немножечко похвастнуть!), что и мы, мол, свой город не меньше вас любим (это, конечно, если вам хочется немножечко поважничать!), — никогда этого ленинградцам не говорите.
Бить они вас не будут, — ленинградцы народ очень вежливый и очень гостеприимный, — однако таким взглядом на вас посмотрят, что лучше бы ударили.
А хуже всего в этом для нас то, что они имеют право так смотреть.
Ну, не будем об этом говорить, давайте лучше о любви…
Ну вот, к примеру, памятники…
"Медный всадник", "Первому — Вторая" — скульптурное чудо.
"Первому" — это тому, что "Россию вздёрнул на дыбы".
Петру Первому, плотнику и императору.
С какой трепетной любовью укутывали его ленинградцы и ленинградки землёй, песком и щебнем, "насыпали высокую могилу" над ним, чтобы не повредила его вражеская бомба или снаряд…
И спасли гордость и любовь свою.
И снова рвётся с постамента, готовый через реку Неву перепрыгнуть, горячий медный огонь-жеребец, и вы слышите, как трещат поводья в руках плотника и императора, что того жеребца сдерживает.
А вокруг стоят радостные ленинградцы и ленинградки, и от лучей в их глазах на меди коня и всадника золотые зайчики прыгают.
Есть в Ленинграде, на Невском проспекте, Аничков мост.
Славен тот мост знаменитыми четырьмя вороными бронзовыми конями.