Вот только не помню, наелись те люди или не наелись?
— Говорят, будто наелись, потому что ещё и осталось несколько коробок хлеба и рыбы!
— Байка, разумеется, — закуривая, сказал старший повар, — однако такое чудо бывает и на моей работе.
И старший повар как-то грустно вздохнул.
— Чего вы так грустно вздыхаете, Герасим Петрович? — поинтересовались мы.
— Да так… — нехотя ответил Герасим Петрович.
— Скажите, будьте так добры, — обратились мы к старшему повару, — если это, конечно, не секрет вашего производства, как вы вот так делите, например, хотя бы жареную курицу, чтобы все порции были более-менее одинаковы и по вкусу, и по калорийности и т. д.? Чтобы клиент был доволен!
— Сложная математика! — улыбнулся Герасим Петрович.
— А всё-таки? Дома, например, когда приходится делить курицу, то без недоразумений не обходится… У курицы, к сожалению, только две ножки, а за столом сидит четыре человека, и каждому хочется ножку… Ну и бывает так, что мать, разрезая курицу, одному даёт ножку, второму даёт ножку, третьему, уж очень требовательно-визгливому, даёт ложкой по лбу. Так то же мать! А вам же треснуть беспокойного клиента половником по кепке не очень рекомендуется… Как вы выходите из положения? Расскажите, пожалуйста!
Герасим Петрович взглянул на директора и начал:
— Ну вот… Привозят нам с базы, например, двадцать штук кур. Из каждой курицы я должен сделать определённое число порций, потому что меню на сегодня, скажем, жареная курица с гарниром. Так… Выдают мне, значит, из кладовой пятнадцать кур, я их жарю…
— Позвольте, Герасим Петрович! Вы сказали, что с базы вам привезли двадцать кур, а жарите вы почему-то пятнадцать…
Директор столовой заёрзал на стуле.
— Оговорились, Герасим Петрович! — подсказал директор. — Двадцать привезли с базы, двадцать вы и жарите…
— Бывает и так! — согласился Герасим Петрович. — Жарю, значит, я двадцать штук кур, потом беру, значит, пятнадцать штук кур и делю их на равные порции…
— Позвольте, Герасим Петрович! Снова у вас ошибка: зажарили, говорите, двадцать штук кур, а делите на порции пятнадцать… Оговорились…
— Делю я, значит, — вёл своё старший повар, — пятнадцать штук, потому что в данном случае захотелось не сырых, а жареных…
Директор столовой ещё проворнее заёрзал на стуле.
Герасим Петрович не обратил внимания на ёрзанье директора и рассказывал дальше…
— Или возьмите вы свиные отбивные котлеты… Привозят мне с базы двести, например, котлет… Я беру сто восемьдесят и жарю…
— Снова оговорились…
Но старший повар не обращал внимания на реплики и говорил, говорил, говорил…
— Привозят с базы картофеля, например, сто килограммов. Я беру семьдесят пять килограммов, чищу и варю или жарю…
Тогда уже мы не выдержали:
— Что это за математика такая?! — крикнули мы.
— А такая, как и в том чуде-юде, — повысил и себе голос Герасим Петрович. — Пятнадцатью курами кормим столько клиентов, сколько надо кормить двадцатью… Да и котлетами… Да и картошкой… А бывало и так, что в меню индейка, а на тарелке — курица… Ну, это, правду говоря, ещё при том, давнем директоре…
— Ну и что же? — спросили мы.
— Ничего. Был директором Сава Кузьмич, а стал Кузьма Савич!
— А где же Кузьма Савич?
— Там, где и Сава Кузьмич!
— Текучесть среди директоров?
— Текучесть в индейках всегда вызывает текучесть среди директоров! Закон! И вот что характерно: индейки текут по вертикали вверх, а директора по горизонтали в народный суд… То ли это уже нашей столовой не везёт, то ли на таком она месте стоит, я и сам не знаю, — пожал плечами Герасим Петрович. — В других столовых и среди кур с индейками, и среди директоров никакого движения, — мёртвый штиль, а у нас этого мутного потока "бурно и много".
— Так, может, у вас, Герасим Петрович, индейки такие "резвые" да подвижные?
— Может, может… Только надоело уже мне "чудеса" проделывать на манер пяти хлебин с пятью таранями. Пора прекратить! — решительно произнёс Герасим Петрович.
— Прекратят! — сказали и мы не менее решительно…
Дер Галушка
I
Двоюродный брат у нас есть.
Очень серьёзный брат, высокий, красивый и с усами.
Очень учёный брат, потому что его отец, — наш уже вроде бы дядька, — отдал его когда-то в гимназию (тогда ещё гимназии были), и он там учился.
Бабушка наша всё, бывало, нам говорила:
— На большого человека брат учатся! Или на судью, или на аблакатa!
Как, бывало, приедет он к нам на каникулы да наденет мундир с серебряными пуговицами, так мы, бывало, стоим, смотрим уже, смотрим, — и каждому хочется, чтобы и у нас такие пуговицы были, да Оксанка, сестричка, бывало, не удержится да как прыснет!
А бабушка к ней:
— Чего ты? Срамотища?!
А она:
— Как у пана!
С деда-прадеда звались мы Салами, — Сало и была наша фамилия.
И весь наш угол в селе прозывался: "Салы".
Как вот, бывало, кто спросит:
— А где Оверко Сидорович проживает?
Сразу всякий и скажет:
— Вон там, за прудом, где дуплистая верба! На Салах! Там все Салы с давних-давних времён жили.
Там, на Салах, все мы выросли и в люди вышли.
Так я снова о двоюродном брате, который в гимназии учился.
Был он уже в восьмом классе или, может, даже в седьмом, да только пришло от него письмо, которое очень удивило его отца, отцового, выходит, брата.
Писал в том письме сын, — двоюродный, значит, наш брат, — чтобы не писали ему на конверте: "Кондрату Макаровичу Сало", а чтобы писали так: "Кондрату Макаровичу Салло"… Чтобы писали не одно "ли", а чтобы два "ли" писали, потому что одно "ли" его не только унижает, но даже оскорбляет.
Дядька и отец что-то долго по этому поводу говорили, спорили, качали головами, махали руками, гмыкали…
Отец наш сказал:
— Глупости! Зазнался!
А дядька ударил руками по столу и даже аж крикнул:
— Не зазнался! А, выходит, выучился, понял, что одного "ли" для учёного мало, надо, выходит, два "ли"!
Отец махнул как-то так резко рукой, что дядька аж подскочил и сказал:
— Твоим по гимназиям — зась! Твои так волам хвосты и будут крутить, а Киндя (Кондрата они Киндей звали) уже, значит, выучились, образованье получили, им уже одного "ли" мало!..
Отец соскочил с лавки и как-то аж задрожал…
Мы, малеча, притихли по углам, только сидим, сопим.
Да тут, спасибо ей, бабушка бросила кудель да к отцу:
— Ну чего ты, Филипп, прости господи, с этим… как его… изнервничался? Может же, таки и вправду для учёного одного "ли" мало?!
Дядька схватился, за шапку да из хаты.
Вот так когда-то поссорились отец с дядькой из-за этого окаянного "ли".
Да как потом уже оказалось, то "ли" было не простое "ли".
Двоюродный брат потом, когда приезжал к нам, оказалось, что не в одном только "ли" дело.
Они начали было нас поучать, так мы сначала удивлялись, а потом, когда уже подросли, тогда уже всё поняли, чему нас поучал наш очень выученный двоюродный брат.
Станут, бывало, среди хаты и произносят:
Думы мои, думы мои,
Горе мне с вами!
Зачем стали на бумаге
Грустными рядами?..
А мы сразу все и подхватываем:
Что ж вас ветер не развеял
В степи, как пылинку?
Что ж вас горе не приспало,
Как малую дитинку?..
А они:
— Тс-с-с-с! Кто это написал?
— Шевченко! Тарас Григорьевич!
Брат, бывало, скривятся да так с каким-то даже презрением замотают головой:
— Шевченко?! Знал ли Шевченко, панский крепостной, немецкое слово папир? Das Papier?
Мы аж глаза, бывало, вытаращим:
— Бумаги не знал?!
— Не знал! И не он это стихотворение написал!
— А кто?
— Энгельгардт! Пан Энгельгардт написал! Немец!
Аж руками, бывало, брат по столу бахнет.
Мы аж присядем.
А двоюродный брат нам и рассказывает:
— Вот до сих пор вы все пишете фамилию "Сало", не понимая того, что наши пращуры были эмигрантами из Франции и звались "де Салло", два "ли", а вы до сих пор "Сало"… Куда делось это "де", я ещё не выяснил, но я это обязательно выясню, — для этого я в гимназии учился… Вот взять, например, и такое слово, как "очкур", — все твердят, что оно будто бы наше украинское, а если проследить его историю, аж до нынешних критиков, то это не что иное, как англо-саксонское слово "о'кей". Эх, вы! Неуклюжие!..
II
Выучился наш двоюродный брат на критика…
На того, что рецензии пишет, — на пьесы всякие, на спектакли…
Отец его уже умер, а наши ещё живы были…
И вот однажды пришло к нам письмо от нашего двоюродного брата.
Писал он нам, что живёт в столице, работает по разным университетам, читает лекции, в газетах пишет. Живёт, — писал, — неплохо, хорошо зарабатывает и уже выкандидатился в какие-то очень научные звания…
Бабушка, отец, мать да и все мы очень обрадовались, что Кондрат Макарович жив и здоров, — живёт хорошо и т. п.
Отец сразу же решил ему отписать, чтобы приехал он к нам из города погостить, потому что дядька наш, Кондратов отец, и мать Кондрата Макаровича умерли, и наша родня была ему, выходит, самой родной.
Одно только очень отца нашего да и всех нас огорчило: то, что Киндя в письме прописал, что он уже сменил свою фамилию "Салло", — хоть и с двумя "ли", — на другую, будто бы более выдающуюся, на "Пилящаговский"!!!
Теперь уже ему, мол, следует писать так: "Кондрату Макаровичу Пилящаговскому".
Отец по этому поводу печально покачал головой, а бабушка заплакала:
— Такую фамилию, как Сало, на такую променял!
Отец махнул рукой:
— Не плачьте, мама! Киндя же критик, да ещё и театральный! Может же, ему новая фамилия больше по душе! Пусть приезжает! Как-никак — родной племянник!
III
Вот этим летом и приехал к нам в гости наш двоюродный брат, Кондрат Макарович, бывший Сало, а теперь Пилящаговский…
Дебелый, уже в летах, видно, что живёт справно…
Мы все к нему:
— Расскажите, мол, как оно там у вас, в столице!
— Я, — он говорит, — специалист по театрам, по драматургии…
— Ну как, — мы к нему, — там у вас с пьесами? Идёт ли "Суета" или "Хозяин" Карпенко-Карого?
— Идут, а как же! — отвечает Киндя. — Ещё бы не шли, когда они все списаны с Шекспира или с Шиллера! Конечно, будут идти…
Отец как-то так дёрнулся, а бабушка кудель рванула, потому что как раз пряла…
— И "Запорожец за Дунаем" идёт?
— И "Запорожец", — говорит, проглатывая колхозную колбасу, Кондрат Макарович, — идёт! Моцартова же музыка!
Ганнуся, комсомолка, племянница моя, соскочила с лавки и как-то так будто аж ветром промчалась в другую хату…
Притихли все…
Помолчав, отец как-то сурово спросил:
— А новые пьесы какие есть? Слышали мы про "В степях Украины".