Он нам признался, что знает, где бабка свой кошелёк прячет, а у бабки было не меньше пяти карбованцев!
Пять карбованцев! Чёрт-те куда можно было заехать за пять карбованцев, да ещё со своим салом, хлебом и яблоками!
Не в Африку, а за Африку можно было заехать за пять карбованцев, аж туда, где Суматра — Ява — Борнео — Целебес — Сандвичевы — Курильские — Кольский — Канин — Апеннинский, как по географии мы заучивали…
Карты в школе не было, так учитель, бывало, как скажет:
— Начинай сверху!
И начинаешь:
— Кольский — Канин — Скандинавский — Ютландский — Пиренейский — Апеннинский — Балканский — Таврический, или же Крымский.
Полуострова в Европе…
Так же и с островами:
— Корсика — Сицилия — Сардиния!
— Ну, дальше, — учитель нажимает.
— Суматра — Ява — Борнео — Целебес!
— Ну, дальше!
— Крит! И тот… как его… Берингов пролив и тот… Гри… Гри… Гринляска!
— Становись в угол!
Так что географию мы знали…
Лодку мы наметили украсть у деда Подсытка на озере, — дед Подсыток там верши ставил, карасей ловил, — ночью перетащить ту лодку к речке (Ташань — речка называется), поплыть по Ташани до Ворсклы, Ворсклой до Днепра, Днепром в Чёрное море, — ну, а морем — там уже путь прямой как на ладони — в Дарданеллы, Босфор, из Босфора взять немного цабе в Баб-эль-Мандебский пролив, а оттуда уже до Африки, "как до соломы".
Сашко Кендюх уже понатаскал паляниц, сала, яблок, спичек, соли… Всё это мы спрятали в глинище за кладбищем.
Был конец мая.
Одной тёмной ночью, когда дед Подсыток уже повтыкал на озере свои верши, мы украдкой перетащили лодку с озера на речку.
В ту же ночь мы задолго до рассвета должны были и улизнуть, но Сашко Кендюх никак не мог добраться до бабкиного кошелька, — бабке почему-то той ночью не спалось, — всё она кряхтела да кряхтела и задремала аж под утро.
Пока Сашко караулил бабку, мы с Паньком и Омельком переносили из глинища в лодку харчи и кое-какую одёжонку.
Уже занималась заря, когда прибежал, запыхавшись, Сашко:
— Шесть карбованцев! — выдохнул Сашко.
— Ого! — огогнули все мы и давай поскорее укладываться в лодку.
Я уж и не скажу, с чего того дня нечистая сила подняла деда Подсытка ни свет ни заря, — базарный день, кажется, в местечке был, — так он заранее решил потрясти верши, чтобы на базар первым со свежиной явиться.
Подошёл дед к озеру, — нет лодки…
Дед глядь! — а от озера через луга к речке по траве след, где мы лодку тащили (вот такие мы были мудрые, что так вот следы заметали!), дед тем следом к речке, и только-только мы хотели оттолкнуться, как Подсыток:
— А куда же это вы, висельники, а?!
Ну, мы из лодки, как жабы — прямо в воду! Воды в речке было по пояс… Я успел ухватить паляницу. Бабкины шесть карбованцев были зашиты у Панька в поясе… Удрали мы лугами аж до Ясенового. Это — такой лесок за селом, с глубокой балкой посередине. Посидели мы в балке в густом орешнике, сидим, сопим:
— Что дальше делать?
Тем временем окаянный дед Подсыток поднял галдёж на всё село:
— Ишь какие, сукины сыны! Острожники, бузуверы, гамлеты!
Метался дед возле лодки, — всё село сбежалось.
— Чьи?
Дед узнал всех и сразу же выдал, чьи…
Матери наши, каждая по-своему:
— Ой боже ж мой!
И каждая тут же начала искать чего-нибудь длинного и размашистого…
— Где же они, дайте мне моего?! — каждая мать по-своему ударила руками по полам.
— Подались в Ясеновое! — пыхнул трубкой дед. — Нет, вы посмотрите, люди добрые, лодку украли! Чем бы я тогда верши ставил?! А?! Вот харцызяки! Поймаю — порешу!
— Куда же это они собрались? — плача, спросила моя мать.
— Куда бы там они ни направлялись, а конец один — острог! — махнул рукой дед Подсыток.
Тогда матери, ещё раз каждая по-своему:
— Царица наша небесная! Ой, дайте мне моего!
Дед Подсыток повыкидывал на траву из лодки одежду и все наши запасы:
— Забирайте, чьё оно тут есть! Да помогите мне лодку в озеро перетащить! Ишь, хлюсты, сколько травы истоптали! Беритесь, рюмсаете тут! За лоботрясами лучше смотреть надо, чтобы потом не хныкать! Матери!
Взялись наши матери за лодку и вместе с дедом перетащили её назад к озеру…
Двое суток мы сидели в Ясеновом, в балке… А потом вечером пошли домой.
Мать очень плакала, а отец учил, как из дому убегать в путешествие…
Фантазия, помню, зародилась у меня в горячей моей голове, а отец выбивал её совсем из другого места… Вожжами…
Панько и Омелько тоже дня два садились на скамью потихоньку, охляпом и при этом кривились.
Через неделю наведался с хутора Сашко Кендюх.
— Ну как? — спросили мы его.
— Два налыгача папа на мне побили! Очень сердились! — рассказал Сашко.
— А бабкины деньги? Шесть карбованцев?
Панько деньги отдал Сашку, ещё когда мы в Ясеновом сидели.
— Я подкинул бабке возле того места, где они кошелёк прячут. Бабушка думает, что это она их вытряхнула, когда в субботу на свечку брала.
Вот так закончилось наше путешествие в Африку за львами и в Америку посмотреть, как индейцы сдирают скальпы с бледнолицых.
Давно-давно это было…
Было это, кажется, тем летом, когда короновался на царство последний российский император и когда староста гонял всех в церковь молиться за многие царевы лета.
Не очень горячо, видимо, молились тогда за царя и императора, потому что лета ему вышли не такие уж и долгие, а главное — последние и для него, и для всей его династии.
В ночь под Новый год
I
В одном колхозе, одного района, одной области случилось страшное происшествие…
В ночь под Новый год что-то украло в том колхозе сторожа!
Был сторож, и как языком его слизало.
В том колхозе по штату всего только 18 сторожей…
Не восемьдесят, а всего только восемнадцать.
Сторожа между собой живут тихо, мирно, в согласии и ладу.
Они себе сторожуют, солнце себе крутится, трудодни себе идут…
Чтобы когда-нибудь возникла среди них, среди сторожей, какая-нибудь там ссора, — боже упаси!
Разве что когда в подкидного играют, да кто-то не ту масть подкинет. Но это бывает очень редко, потому что играют они в подкидного так, что уже и в карты не смотрят, — такие специалисты: дошли уже до того, что без карт играют, а так — на мигах.
Значит, и ссориться нет причин.
Бывает иногда, что стеречь нечего, — так и из этого положения выходят: стерегут тогда друг друга, чтобы прогулов не было.
Одним словом, — хорошие сторожа, квалифицированные и с немалым стажем.
Трое из них уже в преклонном возрасте, старенькие, а остальные — ничего, ещё в добром здоровье, и если не играют под амбаром в подкидного, тогда борются — "накрест" или "под силки", а если бороться не хочется, тогда идут на товарно-молочную ферму:
— А ну, кто быка поднимет?
Бык в том колхозе — симментал, красавец бык, Цезарь называется, 918 килограммов весом, но характером смирный, кроткий, даётся поднимать, только стонет.
Одному ещё не удавалось поднять, а вдвоём уже поднимают.
Только кряхтят, когда поднимают.
Олёнка Клёнова, лучшая в колхозе звеньевая и самая острая на язык комсомолка, бросила как-то на заседании правления:
— Да вы бы нашим сторожам футбольный мяч купили! Они потренируются да "Кубок СССР" нам выиграют! Хватит уже им быка поднимать!
Сторожа обиделись и на Олёнку:
— Ты не очень болтай! Что мы сторожа, так это ничего, да не забывай, что я тесть, а я свёкор, а я дядька, а я кум! Прикуси язык!
И так за девушку взялись, что если бы не парторг с комсоргом, то, глядишь, и это… и звено бы отобрали!
А так, вообще, ещё раз говорим, сторожа очень хорошие и очень квалифицированные, просто-таки незаменимые.
И вот одного из них под Новый год что-то взяло да и ухватило.
Дело было, рассказывают, так.
Под Новый год сторожа вышли на работу уже после встречи Нового года, потому что никто до 12 часов в колхозе не спал, значит, бояться было нечего, да и воры в эту ночь тоже Новый год встречают, так что можно не волноваться.
Встретили Новый год и вышли сторожить.
В эту ночь не играли в подкидного, не боролись да и быка не поднимали, потому что было тяжеловато. Походили, поколотили в колотушки, пришли домой да и легли спать.
И вот на другой день жена одного из сторожей подняла крик:
— Нет мужа!
Туда-сюда — нет! Уже и вечер — нет!
Позвонили в район, вызвали из милиции собаку-ищейку Трефа, а той ночью шёл снег, следы припорошило. Треф побегал по дворам, подбежал к колхозному амбару, нюхнул и прянул к стогу колхозного сена, подбежал к стогу и начал отгребать сено. Грёб, грёб и выгреб свиной окорок. Все только:
— Тю!
А кладовщик потихоньку:
— Чтоб ты сдох! Откуда ты на мою голову взялся?
Олёнка, что тут была, прыснула:
— Смотри! И колотое, а в сено зарывается! Сказано, свинья!
— Это оно с морозу! — улыбнулся милиционер.
II
Кража в колхозе сторожа произвела на всех гнетущее впечатление.
Жена всё время плачет, родные и соседи грустят.
Сторожа ходят тучей:
— Не уберегли!
Созвали экстренное заседание правления, где постановили удвоить штат колхозных сторожей, чтобы один штат сторожил колхозное добро, а второй штат чтобы сторожил первый штат.
* * *
— Могло такое случиться? — спросили мы у своего знакомого мудрого колхозника.
— Сколько в колхозе сторожей? — спросил он.
— Восемнадцать!
— Могло быть! — подумав немного, сказал мудрый колхозник. — Могли украсть. Есть кого красть!
— А что делать, чтобы в колхозе сторожей не крали?
— Единственный способ — выбрать на колхоз одного хорошего сторожа! — посоветовал мудрый колхозник. — Председателя колхоза!
— Что же ему сторожить? — мы к нему.
— Колхозные трудодни! — твёрдо заявил мудрый колхозник. — Никто тогда у него сторожа не украдёт!
Самоходный амбар
Как-то — было это несколько лет назад — прибыл в один колхоз новый председатель, Олекса Хапунец. "Обнял власть" и зашёл в колхозную бухгалтерию. Посмотрел сюда, посмотрел туда.
— Бухгалтерия? — грозно спросил Хапунец.
— Так! — ответили счетоводы.
— Это, — которые ордера-мордера? Цок-цок, дайте расписочку! Марш отсюда! Я тут жить буду!
Счетоводы за свои ордера-мордера, за свои "цок-цок" — да из помещения конторы.
Теперь они делают своё "цок-цок" в наёмной хате и выписывают хозяину за хату ежемесячно по 15 трудодней.
Пошёл Хапунец по колхозу дальше.
— Сушилка? — спросил.
— Да, сушилка. В прошлом году построили.
— Греет?
— Очень хорошо греет, товарищ председатель! Зерно выходит сухенькое, как дробь!
— А у меня в хате чего холодно? И чего я всегда мокренький, как чип? Разобрать и построить печь у меня в хате! — приказал председатель.
Разобрали сушилку и построили печь у председателя на квартире.
Да и пошёл председатель по колхозу дальше.
— Что за здание? — грозно спросил он.
— Клуб, товарищ председатель!
— Клуб? Это — которые лекции? Танцы?! "Запорожец-полтавка"?! "Наталка за Дунаем"?! А куры мои во дворе?! А?! Куры, спрашиваю, мои во дворе?! А?! — гагакнул председатель.
К вечеру Хапунцовы куры кудахтали в колхозном клубе, и Хапунцов петух ходил по сцене, словно турецкий султан из "Запорожца", выкукарекивая: "Как тихо здесь и как споко-о-о-йно!"
Да и пошёл председатель по колхозу дальше.
— Это такой для меня огород?! Пятнадцать соток?! Для председателя колхоза? Ха-ха-ха! — расхохотался председатель.
Расхохотался да и нарезал себе 60 соток огорода.
Административно-хозяйственная деятельность нового председателя колхоза на этом закончилась, если не считать ещё одной гениальной меры: назначения главнокомандующим колхозным амбаром своего человека.
Дальше начались "текущие" дела.
Бегали к колхозному амбару от председателя и бегали из колхозного амбара к председателю.
Носили хлеб, носили сало, масло, мясо, пшено, яйца.
Потом бегали на ферму, носили молоко, да всё без ордеров, да всё без ордеров.
Колхоз тот до хозяйничанья в нём Хапунца был одним из передовых не только в районе, но и в области, а теперь он исхудал, захирел и оказался далеко позади других колхозов в районе.
Колхозники болеют за свой колхоз, они хотят вернуть своей артели её прежнюю славу, да председатель мешает…
Сигнализировали о председательских "подвигах" колхозники районному прокурору, но прокурор "отсигнализировал" их сигналы обратно председателю, а председатель начал сигналистов "сигнализировать".
— Я вас, — говорит, — так отсигналю, что душа ваша моих сигналов перепугается да паром из вас и выйдет.
Колхозники с нетерпением ждали отчётно-выборных собраний и готовили для председателя "вороных".
Хапунца прокатили с ветерком.
* * *
Наш знакомый, мудрый колхозник, прочитав о деяниях Хапунца, грустно покачал головой:
— Вот тот окаянный амбар.
— Что такое? Какой амбар? — удивились мы.
— Колхозный амбар! Вы понимаете, — говорит мудрый колхозник, — больше всего колхозные руководители типа вышеупомянутого председателя спотыкаются на колхозных амбарах…
— Как это?
— А так! Вот же в амбаре — сало, масло, мёд, мука, сахар… Оно и тянет каждого такого председателя.