Потом я совсем разочаровался в ней, когда увидел её на пляже. У неё было полное смуглое тело, и на нём, как на тесте, остался шероховатый отпечаток камня, к которому она прислонилась. И вообще все эти буржуазные женщины, которые любили мои стихи, смотрели на меня как на дикаря, на наивного дикаря, напоминавшего им героев Гамсуна 3, и это отталкивало меня от них, потому что я ведь был красноармеец, и душа у меня была совсем не такая, как они представляли: я тоже любил красоту и понимал её. А они подходили ко мне дико и страстно. Им, наверное, надоели эти рыжие щёголи, которые их окружали, потому что они умели только поднимать платки и говорить с французским прононсом. И их кавалеры не пахли кровью, как мои губы. Они говорили, что у меня "одухотворенное лицо бандита", и не верили мне, что я ещё не убил ни одного человека. А в лунные ночи они ходили со мной к морю. Было уже лето. Природа была такая незнакомая и странно волновала меня. И влюбилась в меня девочка. Совсем маленькая девочка. Она всё ходила со мной к морю, слушала мои стихи и всё просила поцеловать меня, а я не хотел, потому что она такая маленькая. В этой девочке уже были все черты женщины. Она ревновала меня, особенно к девушке с янтарным ожерельем. Одна поэтесса с революционной фамилией ходила ко мне на курсы. Я был в отдельной комнате с малиновой бархатной мебелью, а окно закрывалось ставнями изнутри. За окном был коридор. И мимо часто бегали курсанты. Так я, чтобы они не заглядывали в окно, закрывал его ставней. И мне было странно, что поэтесса смеялась, когда мы оставались близки. Она говорила мне:
— Товарищ Сосюра, давайте жить вместе. Мне было неловко:
— Как же мы будем жить вместе, я же красноармеец — сегодня здесь, а завтра там?
Приближался выпуск. Однажды я пошёл в поарм 4 за назначением. Я вошёл в гостиную и увидел на диване... Ольгу... На ней была кожаная куртка Андрея, его маузер и лохматая шапка. Только странно было, что верхняя половина у неё мужская, а нижняя женская. Чёрная юбка и те же самые кривые башмаки.
— Здравствуйте.
Она смотрит на меня и не узнаёт. Нам выдали костюмы из мешковины, и у меня ещё была французская шапочка с маленькой красной звездой.
Я уже был членом партии.
А это было тогда, когда поляки захватили Киев 5.
— Не узнаете?
Её глаза сразу стали тёплыми и ясными, и она вся даже подалась ко мне. Но ей нужно было идти на приём, и мы только успели договориться о встрече. Я сказал ей свой адрес. Она обещала прийти ко мне в два часа дня.
Но мне не верилось, что она придёт ко мне: она ведь такая аристократичная и с высшим образованием, а я только красноармеец. И я не пошёл на курсы в два часа, а до вечера бродил по городу. Было уже темно, когда я вошёл в комнату. В углу сидела Ольга, а возле неё на столе было невесть сколько окурков.
— Что же вы меня обманули?
Я сказал ей, что мне не верилось. Она засмеялась, и мы сразу же перешли на "ты". Она курила сигарету за сигаретой, я тоже начал курить сигарету за сигаретой. Мы очень волновались и всё говорили о любви. Она о своей любви к Андрею, а я к Констанции. На другой день я не пошёл на лекцию. Ольга снова пришла ко мне. Когда она смотрела на меня, её губы словно наливались кровью. Она говорила мне, что с закрытыми глазами может узнать человека, если возьмёт его за руку, и брала меня за руку. Нам вместе нужно было ехать в поарм на Жмеринку.
Ольга говорила:
— С тобой опасно ехать, — и смеялась.
Почему-то она начала гладить мои волосы, а я был такой пассивный и чувствовал себя словно девушка. Её лицо близко наклонялось к моему, и мне стало жутко и сладко, когда она начала меня целовать. Она целовала меня так долго, что мне почти нечем было дышать. Мы встали с дивана и как сонные ходили по комнате, опрокидывали стулья, а Ольга всё целовала меня: и шею, и руки. Она стала на колени передо мной и начала целовать мою одежду. Я подумал: "Равенство и братство" — и тоже стал на колени. Уже вечерело, и мы вышли из гостиницы. Ольга зашла к себе переодеться. Но она вышла в той же кожаной куртке, и я думал, как же она переоделась. Мы пошли вниз к морю. На Николаевском бульваре наверху шумели шаги публики. Это был юг с тёплыми огнями города и вечерними шумами моря. Мы подошли к разрушенной стене над морем. Внизу была бездна. Море било в руины какого-то здания, где испуганно качался огонь. Я сел на стену. Ольга сказала:
— Давай ляжем.
Я чувствовал, как куст колет мне щёки, и Ольга снова начала меня целовать. Это был какой-то огненный ураган. Он закрутил меня в своём вихре. Ольга распахнула куртку, и под ней мелькнуло молодое белое тело. И почему-то мы начали дрожать. Всё сильнее и сильнее. А потом я всё забыл. Я утонул в горячем тумане. Меня совсем не было. Были только расширенные глаза Ольги, её быстрое дыхание, и всё... А потом мы снова начали целоваться и дрожать. Это было что-то безумное. Я даже испугался. Может, это от моря?
Ольга:
— Я хочу выстрелить.
Я:
— Зачем тратить патроны — они пригодятся для панов.
Но Ольга выстрелила в ночь, в море, прямо в огонь разрушенного здания... Огонь испуганно заметался и погас. Усталые и счастливые мы шли наверх. А Ольга всё целовала мои руки. А я не целовал её рук. Я только, как девушка, позволял ей целовать свои.
Приехали итальянцы, привезли пленных солдат бывшей царской армии. Один итальянский миноносец наскочил на мину. На Куликовом поле хоронили итальянцев. Выступал Серрати 6. Мы не понимали языка, но чувствовали его революционный огонь, кричали "ура" и "даёшь" под траурные залпы пушек.
Ольга ходила со мной по городу. К ней пристал итальянский лейтенант, но она что-то сказала ему по-французски, и он, как обожжённый, отскочил от неё. Как-то печально любила меня Ольга. Она всё отбрасывала волосы Андреевым движением и мутно смотрела перед собой.
Однажды она не пришла, хотя говорила, что придёт. Мне было так тяжело, будто кто-то рассёк меня на части, и я весь истекаю кровью... Я уже не знал, кого люблю сильнее — Ольгу или Констанцию. На другой день Ольга пришла. Но я всё время был с ней грустный. Она спросила меня, почему я грустный. Я долго не хотел ей говорить, а потом сказал: потому что её не было. Она радостно и счастливо засмеялась, схватила меня в объятия, и снова был тот огонь... Она сказала, что была у портнихи. Приближался день отъезда. Вышло, что Ольга уезжает раньше, чем я. Наступал вечер. Мы пошли к морю через Александровский парк. Был золотой август. В парке было так хорошо, что мы остались в нём.
У Ольги уже не было юбки. Она справила себе синие галифе и красные сапоги. Когда я давал ей свою шинель, она напоминала мне юнкера с тонкой, динамичной фигурой. Мы легли под деревьями. В парке никого не было. Где-то горели в вечернем небе золотые руины, и мне казалось, что это средневековый замок, а мы с Ольгой — молодые феодалы, вернувшиеся из далёкого странствия, и тот замок в вечернем золоте — наш. Иногда проходили перекупки, и мы покупали у них дыни. У нас не было ножика, и Ольга тонкими и нежными пальцами разламывала их. Мы целовались с ней — два мальчишки. Я расстёгивал ей одежду и ласкал её, а из кустов кто-то в полосатых штанах подглядывал за нами и так увлёкся этим, что неосторожно зашуршал. Ольга вскочила и выстрелила из маузера в кусты. Кусты испуганно зашелестели, и снова был пустой парк, янтарные ковры листьев, красные губы Ольги и её молодое, девятнадцатилетнее тело. Она рассказывала о красной Венгрии, где работала. О том, как там подавили советскую власть 7. О своей первой любви к венгерскому революционеру, о подполье и тюрьме. Она с ужасом и болью говорила, как жандарм надругался над ней. Мы пошли к морю. Было уже темно. Прожектор огненными пальцами ощупывал ночь. Мы подошли к стене. И открыли узенькую чугунную калитку. За стеной свежо дышало море, и внизу на руинах села коза. Мы отошли немного в сторону от калитки и легли в траву на моей шинели. Только мы начали целоваться, как распахнулась калитка и прямо на нас налетела толпа людей. Я скатился с Ольги прямо в овраг, и мы тихо лежали, пока люди прошли.
Завтра Ольга уезжает. Грустный, я провожал её на станцию. Душу мою жгли огнём последние звонки. Когда я подсаживал Ольгу в вагон, у неё на колене лопнули галифе, и я на прощание поцеловал это место. Вокруг смеялись люди, а я не обращал на них внимания, я видел только Ольгу и её тёплые глаза под лохматой шапкой. Прощально отгремели вагоны, а я всё стоял и видел бледную тонкую руку в южной синеве.
...Скоро и мы двинулись на фронт. Под стук колёс, которые летели на далёкий голос смерти, мы пели революционные песни. Они были такие яркие и хорошие. Это нас так захватывало... В открытые двери вагона мириадами дальних и вечных глаз смотрела ночь... Юные голоса дрожали, словно слёзы, которыми был залит "мир безбрежный"... Поезд мчался, и в нём мы радостно несли в огонь свою жизнь, чтобы осушить эти слёзы.
В поарме я встретил моего товарища детства — Павку Евсеенко. Он был уже начподивом 8 и, когда знакомил меня со своими товарищами, немного иронично представлял меня:
— Знакомьтесь, это бывший петлюровец.
Мне было очень тяжело, что я "бывший петлюровец", и хотелось, чтобы меня ранило на фронте. В Каменце я отдал в подив свои документы и пошёл гулять. Ко мне подошёл парень с винтовкой и спросил мои документы.
Я сказал, что у меня нет документов, я отдал их в подив, и просил его пойти со мной в подив, а он не захотел и повёл меня в ЧК.
В ЧК спокойный рабочий с железным лицом посмотрел на мой партбилет, сказал: "Это наш", — и отпустил меня.
Меня назначили сотрудником дивизионной газеты "Красная звезда". Недалеко от Гусятина стоял наш эшелон, а где-то далеко гремели пушки. Это наступала наша дивизия. Мы у пастухов меняли яблоки на газеты, устраивали митинги и киносеансы в сёлах, освобождённых от панов. Были холодные лунные ночи с серебряными тополями и длинными тенями от них. Наконец мы подошли к Гусятину. Он был совсем разрушен ещё огнём империалистических армий. Я ходил ночью на руины и всё грезил об Ольге. В поарме в анкетах я нашёл её фамилию, но куда она назначена — неизвестно. Мимо пролетали эшелоны с новыми частями, а я смотрел, не блеснут ли под лохматой шапкой тёплые глаза Ольги. Враг остановил наши армии, и на фронте стало тревожно. Меня посылают на фронт. Я хотел в полк Андрея, но его полк ещё не был в распоряжении подива, и меня послали заведующим библиотекой в сапёрной роте.