Эге, у вас, должно быть, много денег?
— Сила денег! Не знаю, куда их и девать. Разве, может, мои сынки, вот этот да студент, помогут мне их растранжирить.
"Ну и любопытная же на язык эта провинциальная баба! Уже добирается до кошелька... Вот-вот ещё спросит, в каких банках лежат деньги на хранении и сколько их у меня",— подумал Ревякин.
— Да это Ксения Прохоровна, верно, записалась в политические экспроприаторы да, должно быть, уже и норовит пошарить у вас, где-то ваши деньги в тайнике,— отозвалась Мелания Андрияновна и расхохоталась.
— Неужели вы растранжирите и промотаете отцовские деньги?— спросила хозяйка у Аристида.
— Где там! Этого я никогда не сделаю. Это папа шутит,— сказал Аристид.
— Вы уже окончили какое-нибудь училище или ещё учитесь? — допытывалась она у Аристида.
— Уже вышел из кадетского корпуса. Но чтобы поступить в военную академию, мне нужно сперва послужить офицером. А я не хочу быть офицером, потому что люблю сельское хозяйство.
— Вот тебе на! Не хочу быть офицером. Я, будь я на вашем месте, сейчас стала бы офицером. А вы уже присмотрели себе хорошенькую панну, уже влюбились? А может, уже и имеете молодую на примете? — спрашивала у Аристида хозяйка.
"Ну, эта сударыня, пожалуй, готова уже исповедать нас всех", — подумал он.
В открытые окна донёсся чудесный оркестр из Царского сада. Царский сад был сразу за пригорком. Музыку было слышно ясно и отчётливо, потому что отголоски шли по высокой думе.
— А пойдёмте-ка все в Царский сад на прогулку!—крикнула неугомонная Мелания Андрияновна.— Там мы в компании нагуляемся и приятно проведём вечер. Пойдёмте скорее, а то меня уже разбирает нетерпение!
Все встали вдруг и разом, будто поднятые этими громкими звуками, словно электрическим током. Всех манила к себе музыка, как троистые музыки манят деревенских девушек на танцы.
Услышав из столовой шевеление в горнице, Никандр Петрович вскочил и поспешно вышел в горницу, поблагодарив за чай. У него глаза повеселели, даже заблестели. Красные губы улыбались. По его глазам было видно, что Ирина Михайловна очень ему понравилась.
Господа поспешно хватали свои шляпы. Они начали прощаться с хозяйкой так же торопливо, будто, опаздывая, спешили куда-то на службу.
— Да приведите, прошу вас всех, мою Ирину домой живёхонькую и здоровёхонькую. А ты, дочка, не очень там засиживайся. Не задерживайся, потому что я скоро лягу спать! А вы, Аристид, поскорее надевайте офицерские эполеты. Ой, какой же вы красивый! Должно быть, вас мать купала в купели с любистком. А как наденете эполеты, то ещё больше похорошеете; сведёте с ума всех паненок в Петербурге! — кричала хозяйка через порог в прихожую.
— Хорошо, хорошо! ради вас надену эполеты, как вы мне советуете. Но вряд ли от эполет сойдёт с ума какая-нибудь паненка. Теперь деньги играют первую роль, а не эполеты.
— Вот и не совсем правда! Теперь всеми людьми правит тяга к свободе во всём. Разве вы не читали об этом в газетах! — крикнула из прихожей Мелания Андрияновна.
— Так это и вы уже заразились нынешними модными тяготениями? — спросил у неё Ревякин.
— А то! Пока была помещицей, до тех пор я была из правых, да ещё и самых закоренелых, заядлых правых; а как продала имение, я опять стала либералкой, потому что теперь везде пошла мода на либерализм,— ответила Мелания Андрияновна, сама про себя имея в виду одну только моду — на свободную любовь и гулянье.
Весёлая Заболотная осталась в комнатах одна. Она стала у открытого окна и долго следила за весёлой гурьбой, пока та не сошла вниз по Софийской улице и не скрылась за поворотом возле думы. Она заметила, что её дочь и Клапоухов шли отдельно, позади группы, и обрадовалась, потому что приметила, что дочь понравилась Клапоухову.
Сын вернулся с вечерней службы в канцелярии и хлопнул дверью. Заболотная испугалась, метнулась, вспомнив, что забыла запереть дверь. Она пошла в столовую наливать сыну чай и рассказала ему о новых знакомых, которых недавно привела в её квартиру Мелания Андрияновна Уласевичева.
— Пей же, сынок, скорей чай да и сам иди в Царский сад, в Шато. Найдёшь Ирину, так присматривай за нею там и приведёшь домой, потому что она ведь нацепила на себя, должно быть напоказ, брильянтов на несколько сотен: и серьги, и брошь, и браслеты, что накупила на мужнины деньги в Петербурге. Меня берёт страх, как бы в Шато не позарился какой-нибудь воришка на её брильянты да не повыдёргивал серёг и броши. У неё на уме одна только гульба, как у той щебечущей пташки, потому что она и до сих пор как будто ещё не совсем дошлая женщина, как угарная, а всё ещё недошедший разумом своенравный ребёнок.
Тем временем весёлая гурьба проводила время очень приятно. Вечер был тёплый, погожий. Электрические фонари вспыхнули в одно мгновение. Стало светло, как днём. Народу было очень много. Перед киоском, где играл оркестр, почти все длинные ряды стульев были заняты и даже обступлены господами и дамами. После концерта начались выступления певиц и певцов в кафешантане. Через час по лестницам полезли гимнасты и гимнастки. Гимнастки заколыхались на высоких качелях. Было весело и людно.
Никандр и Ирина Михайловна отбились от своей компании и парой бродили отдельно по дальним уголкам в аллеях. При нежном электрическом свете Ирина была ещё красивее. На шее искрился дорогой ряд крупных изумрудов; в серьгах и броши огнём сияли алмазы. В мягком, словно лунном сиянии света, в ярких блестящих брильянтах она казалась какой-то феей в лесу. Чудесные, почти чёрные большие глаза тоже блестели, как алмазы. Никандр прямо обомлел от этой красоты, тонкой, деликатной. Он приметил, что и Ирина льнёт к нему, и взял её под руку.
Они всё бродили по аллеям, а Ирин брат аж запыхался, разыскивая и бегая по Шато и по аллеям, пока не встретился с ними и не пристал к ним. Он намекал сестре, чтобы она не задерживалась, потому что матери пора ложиться спать.
Но Ирина и её кавалер, очевидно, и не думали возвращаться, хотя было уже поздно. Они быстро нашли свою компанию, столкнувшись с ней при выходе из аллеи. Ревякин, как только увидел Ирину в сиянии света, как увидел на ней яркий блеск брильянтов, так даже воскликнул:
— Вот где роскошная фея Царского сада и этих зелёных аллей! Вы возникли из тёмной аллеи, словно фантастическая роскошная фея из леса.
Ревякин повёл всех на большую веранду ресторана, стоявшего на террасе, словно весь в огнях, усадил фею за стол и пригласил всех к столу. Слуги принесли мороженое, за мороженым подали вино. Старый бодряк проголодался и велел подать закуску, а потом бутылку шампанского в знак своего почтения к двум дамам. Долго они сидели и развлекались. И уже когда на небе начало светать, Ревякин расплатился за всё, и все они двинулись с гулянья. Несмотря на то, что за Ириной пришёл её брат, все гуртом проводили Ирину до самого дома.
— Не забывайте же нас! Будьте так любезны, приходите к нам, пока будете в городе. Мама моя будет вам очень рада,— сказала на прощанье Ирина, подавая прежде всех руку Никандру Клапоухову.
— Спасибо вам за любезность! Хорошо, хорошо! Мы пробудем в Киеве ещё долго, может быть, даже до осени, до яровых жнив, а то и немного дольше. Тогда уж непременно надо будет ехать домой, чтобы продать всякую пашню и забрать деньги. Знаете, как поют в песне: "та нажнём копки,— да ударим гопки!"
С того времени и Ревякин с Аристидом, и Клапоухов начали частенько захаживать к старой Заболотной. Но больше всех зачастил к ней Никандр Петрович. Ирина Михайловна очень ему понравилась. Мелания Андрияновна своим опытным глазком сразу это приметила. И как только к ней заходила навестить её Ирина Михайловна, она тут же посылала к Ревякину и Клапоухову свою Зиньку с запиской и приглашала их зайти к ней без промедления. И они втроём являлись к ней будто случайно. Мелания Андрияновна убедилась, что и Ревякин уподобал Ирину и даже влюбился в неё! Это её забавляло и развлекало в одиночестве, потому что она и сама любила заводить романы, любила и сводить влюблённых вместе, чтобы наблюдать со стороны и потом болтать своим сорочьим языком по салонам о таких новинках, а иной раз и поднимать на смех и глумить влюблённых знакомых.
Осенью, после яровых жнив, бунты из-за большей платы и забастовки по деревням уже совсем прекратились. Опасность для господ в сёлах, как уже везде поутихло, совсем миновала.
И тогда Никандр Петрович тотчас посватал Ирину Михайловну. Она согласилась с большой охотой ехать с ним в деревню. Перед второй Пречистой они решили венчаться и не справлять никакой шумной свадьбы. Ревякин был посажёным отцом и благословил их под венец, поцеловавшись с племянником и поцеловав молодую в лоб и перекрестив её напутствием в новую жизнь.
Совсем собравшись в дорогу и накупив всяких покупок, они все вместе двинулись в путь. Мать и Ирин брат проводили их на вокзал и простились с ними.
III
Вокзал, где нужно было выходить из вагона и ехать в имение обоих помещиков, был недалеко от Киева. На вокзале их уже ждали два экипажа, заранее высланные из деревень. Экипаж Ревякина был новенький, блестящий. Лошади были чудесные, сытые и горячие, не зря ведь пословица говорит, что "видно пана по походке". По экипажу Ревякина, по одежде кучера сразу было видно достаток помещика. Экипаж Клапоухова был старый. Лошади были отощавшие, плохо кормлённые.
— Ирина Михайловна! не пренебрегайте моим ландо, в нём вам будет удобнее сидеть. Дорога здесь через лес ухабистая, и с корнями, и с кочками,—сказал Ревякин.—А вы вдвоём садитесь напротив нас: веселее будет нам ехать вместе.
Он ухватил молодую даму под руку, посадил в ландо, а сам сел рядом с нею. Клапоухов и Аристид сели напротив него. До дому было не больше пятнадцати вёрст. Вскоре лошади выскочили из бора. За бором расстилалась будто поляна. То были полосы полей, покрытых жёлтой стернёй. Кое-где белело, словно расстеленные белые полотна: то были поздние гречки в самом цвету.
— Вон мерещится большая клуня! Вот это моя усадьба! А вон там показалась наша колокольня! — промолвил Ревякин Ирине Михайловне.— Но мы их минуем и повезём вас дальше, в вашу Панасовку,— сказал Ревякин.
Проворные и горячие кони так быстро домчали до той Панасовки, что Ирина Михайловна даже и не опомнилась, потому что всё разговаривала со своим мужем. За перелеском вскоре показалась Панасовка, раскинутая между соснами и дубами, а на краю села, будто среди старого парка, замаячил немалый, но старый, словно приземистый, барский дом с высокой крышей, сенями, амбаром, оградой и всякими постройками.
— Вот и моё жильё, а теперь и твоё, — сказал Никандр Петрович.
Лошади влетели в зелёный, заросший отавой большой двор и подъехали под крыльцо, большое, как веранда, оплетённое виноградом.