Любовь должна быть свободной, как свободно в этом деле и человеческое сердце. Недаром ведь повсюду позаводились тайные лиги свободной любви. Недаром ведь теперь и в повестях уже пишут о свободной любви. Свободное сердце не должно иметь никакого удержу и никаких препон. Оно любит, кого захочет и как захочет. Я тебя так люблю, что готова идти с тобой хоть на край света, хоть в огонь.
В парке загомонили люди: кое-кто вырвался из гама и визга в зале и вышел в парк отдохнуть.
— Твой отец всё проповедует идеальную любовь. В нём есть что-то странное, не нынешнее, а стародавнее, рыцарское, что ли. Он любит красоту как-то не по-человечески, не по-нашему,— сказала она.
— Да и я этого толком не пойму! У него в голове всё какие-то феи, русалки да всякая чепуха. Отец немножко поэт и романтик, а я смотрю на всё реалистично. Убежим, сердце, отсюда и будем любить друг друга вволю настоящей свободной человеческой любовью, — говорил Аристид.
И они вернулись к гостям, где в зале всё ещё стояли гам и шум и тянулись споры да путаница в словах, в разности всяких рассуждений и взглядов; потому что одни из земцев поправели, а другие из учёных мелких панов сильно полевели.
На той же неделе Ревякин поехал в своё село, чтобы продать хлеб, потому что уже наехали покупатели. Он продал всякий хлеб по очень хорошей цене, потому что тем летом хоть и был очень хороший урожай, но пшеница понемногу поднялась в цене, и хлеб ценили немного дороже. Рассчитавшись с покупателями и сделав расчёт, он на радостях дал сыну тысячу рублей, а остальные деньги тотчас отвёз в недалёкий уездный город, сдал на почту и отправил в банк на хранение. Держать деньги дома было ещё небезопасно. О поджогах помещичьих экономий, клуней и воловен уже не было слышно. Но всякие налётчики, разбойники и убийцы ещё шатались по сёлам. Убийства и грабежи ещё кое-где случались время от времени.
Ревякин вернулся домой, а в воскресенье его позвали в уездный город на съезд соседние господа. Он и Никандр поехали ещё с утра.
Съезд был немалый. Целый день вырабатывали и составляли свою партийную программу. А под вечер, как сели обедать, так обедали и пили, пока не начало светать на дворе.
Ревякин и Никандр вернулись домой уже на рассвете, тихонько вошли в покои, ходили на цыпочках, чтобы, чего доброго, не разбудить Ирину и Аристида, и, шатаясь, легли спать. Спали они долго после выпивки. Когда они встали и очнулись, на столе уже стоял и клокотал самовар. Экономка уже заваривала чай.
— Что это наши до сих пор не встали? — спрашивал Ревякин у Никандра, потому что его брало нетерпение. Ему уже захотелось посмотреть на фею и поцеловать её в руку и в ясный лоб.
— Должно быть, валяются на постелях, — сказал Никандр и пошёл в Иринину спальню. Отворил он дверь, глянул на постель,— постель была застелена. Ирины в комнате не было.
Ревякин пошёл в кабинет Аристида, и у него точно так же постель была не смята, гладко застелена. Аристида не было, только окно было не защеплено и приоткрыто.
Оба вместе вернулись в столовую с очень удивлёнными глазами.
— Нет Ирины, и постель стоит прибранная,— проговорил Никандр.
— Нет и моего Аристида, и его постель стоит застеленная,— отозвался Ревякин,— куда это они девались? Не пошли ли, чего доброго, гулять к Десне?
Позвали экономку. Она налила четыре стакана чаю. Сели они за стол, напились чаю и всё зевали во весь рот. После чая Никандр пошёл в женины покои и увидел, что один ящик в комоде выдвинут и пуст. Бриллиантов в ящике не было. Он заглянул в шкаф,— и шкаф был открыт, и вся одежда, всё платье куда-то исчезло. У него сразу в душе похолодело, и ноги затряслись.
Он вернулся в столовую и рассказал обо всём Ревякину. Ревякин пошёл в Аристидов кабинет и только теперь заметил, что и Аристидова одежда исчезла.
— Может, их обокрали ночью воры, убили и куда-то уволокли в лес,— сказал Никандр и побледнел в лице.
— Ой нет! Сбежали они от нас тайком ночью и дали дёру, должно быть, в Петербург. Вот что! — сказал Ревякин, более опытный и догадливый, чем Никандр.— Исчезла неожиданно наша фея. И мы теперь оба вдовцы. Аристид чудесный красавец; он сведёт с ума ещё не одну барышню или и барыню. Да ещё на беду начитался нынешних романов и повестей этого Сологуба, да Арцыбашева, да Андреева про свободную любовь, да и выкинул нам, негодный мальчишка, каверзную штуку.
— Но, может, она всё-таки вернётся к нам? Не станет же она шататься и бедствовать на чужбине, не имея никакого своего средства,— отозвался Никандр голосом умирающего человека.
— Поживём — увидим,— сказал Ревякин. Вскоре прикатили в гости и тётки, Зинаида и Мавра
Семёновны. Они уже купили в Киеве и прочитали и "Санина" Арцыбашева, и Сологубовы повести. Услышав через людей о таком Иринином поступке, они из любопытства нарочно приехали, чтобы наверняка разузнать об этом деле. Никандр попросил старых дев переехать к нему жить и править домом и домашним хозяйством, как они правили долгое время после смерти его матери.
"Ну и ошибся же я! Теперь будем иметь вместо красавицы-феи двух ведьм в покоях,— подумал Ревякин,— да деваться некуда,— придётся мириться с этими ведьмищами, раз уж попался в западню. Ну и Иринка же! Теперь вышло так, что хоть целуй утром одну ведьму в руку, а другую — в лоб".
Аристид не писал отцу долго и не слал ответа на его письма, зная свою вину. Уже минул год, настал и второй, как принесли письмо с почты от Аристида. Аристид просил отца простить ему его дурной поступок и жаловался, что Ирина влюбилась в красавца, богатого князька-кавалергарда и так же тайком сбежала от него с князьком в Париж, потому что — она всё отстаивала свободную любовь.
1909 года. Киев.