Мелания Андрияновна только теперь разглядела, что перед нею сидел молодой человек чудесной классической красоты, красивый, как Адонис, с продолговатым лицом, чернявый, с кудрявыми васильками на висках, с пышными чёрными продолговатыми глазами, которые ещё больше блестели и выделялись на матово-белом лице, словно выточенном из слоновой кости. Улыбка его извилистых красных полных губ была необыкновенно милой и радостной.
— Вот я сижу в шляпе да болтаю, а и забыла снять этот парад,— сказала хозяйка и быстро поднялась с места, словно птица.
— Да сидите же так с этим чудесным пером! Вы напоминаете мне этим пером маркиз времён Людовика XV. Как красиво тогда одевались! — сказал Ревякин и схватил её за руку, чтобы снова усадить в кресло.
— Ого! Я потому и знаю хорошо, что вам и давние, и нынешние маркизы пришлись по вкусу. Но вы поднимаете на смех и шутки и меня, и вашего соседа,— сказала хозяйка, вырывая свою руку,— да подождите немного и извините меня. Я вот только что пообедала, да и вы, вероятно, тоже только что после обеда. Побегу да прикажу Зиньке подавать кофе.
И она быстро побежала, словно клубком покатилась по паркету к двери, на ходу крикнув Зиньке. Она сняла с головы шляпу и положила на столике в углу под высоким зеркалом, тотчас вернулась, села на своё место и шутливо сказала:
— Теперь я уже не маркиза, а простая полтавка, "сердцем проста, не красива, но и не спесива", как поёт Наталка Полтавка,— теперь-то я подурнела без пера маркизы Помпадур?
Все засмеялись этой шутке.
Ревякин в последние годы служил вице-губернатором на Подлясье и ещё при жизни своей уже постаревшей, хотя и красивой жены повсюду прославился тем, что любил ухаживать за молодыми и хорошенькими дамами. За каждой хорошенькой молодой барышней он чуть не ходил по пятам, отчаянно ухаживал за всеми хорошенькими жёнами чиновников и офицеров, делал им визиты, частенько бывал у них в гостях и только их и приглашал к себе. Но всем было известно, что его ухаживания были только платонические. Это было ухаживание прирождённого эстета, который любил красоту во всём — в жизни ли, в природе ли, в людях ли; а больше всего ему нравилась красота молодых дам. Об этой его слабой струнке знали все и потихоньку над ним подсмеивались. Говорливый по натуре и красноречивый, он порой без меры и удержу распускал язык в разговорах о любви при молодых людях и офицерах слишком вольно, так что барышни и дамы не выдерживали и одна за другой убегали из гостиной в другую комнату, и уже после всех дам в конце концов вынуждена была выйти и его жена, хотя она долго крепилась, стиснув зубы и сжав губы.
— Но отчего это Зинька до сих пор не подаёт нам кофе! Вот так она всё где-то копается! Не побежала ли, часом, к своему кавалеру! Простите! я на минутку сбегаю.
Мелания Андрияновна вскочила с места и убежала. Она велела Зиньке подать кофе, а сама забежала в кабинет и на своей визитной карточке написала приглашение своей приятельнице, Ирине Михайловне Заболотной: "Приходи ко мне сейчас же. Вот только что ко мне, наверное, с самого Олимпа, пришли с визитом три бога, то есть три кавалера, все трое красивы, как олимпийские боги: один Юпитер, другой Меркурий, а третий Адонис, и все трое женихи. Приходи ко мне сейчас! да не мешкай, а то они ещё и убегут на Олимп. Приоденься хорошенько, причешись как следует и надень шляпу с белым страусовым пером. Потому что они застали меня как раз перед самым отъездом в гости в такой же шляпе с пером, и Зевс пристал ко мне, чтобы я не снимала с головы это перо, потому что я была похожа в нём на маркизу. Иди быстрее, скорее, мигом! Есть на кого посмотреть. Может, выберешь кого-нибудь в мужья. Подаю кофе. Торопись!"
Она дала карточку Зиньке и велела, чтобы та быстро сбегала к соседке и отдала карточку. А сама вынесла кофе гостям и начала разливать по стаканам.
— Вот так, как видите! Эта деревенская лентяйка где-то шатается, и в комнатах я её никак не удержу.
— Почуяла весну, потому что молода, да, верно, где-то заболталась со своим кавалером,— сказал Ревякин и взял из рук хозяйки стакан кофе,— да вы её не браните, потому что весна имеет своё право и над животными, и над людьми.
Ирина Заболотная недавно развелась со своим мужем и, оставив его в Петербурге на службе, вернулась в Киев и жила соломенной вдовой у своей матери-вдовы. Её муж был сыном черниговского богатого помещика. Отец его ещё при жизни выделил трём своим сыновьям каждому долю земли, чтобы они хозяйничали и имели свои деньги. Ирина Михайловна жила в Петербурге по-барски, жила барыней на всю ширь, имела очень знатных знакомых, приглашала к себе молодых кавалеров, а больше всего любила кавалергардов и сорила деньгами, словно богачка. Своего мужа она не очень-то любила, а потом быстро разругалась с ним и бросила его. Он хорошо успел узнать, каковы у неё нравы, какова её тяга к роскоши и ухаживаниям, и согласился на развод, чтобы эта легкомысленная красавица не промотала до конца его наследство и родовое имение.
Ирина Михайловна жила неподалёку. Сразу же принарядилась, надела шляпу с пером и пошла к своей приятельнице. Мелания Андрияновна, прогнав своего мужа, гонялась за кавалерами без всякого стыда и дружила с такими дамами, которые так же либо развелись, либо просто бросили своих мужей.
II
Гости пили кофе и как раз разговорились. Вдруг неожиданно в прихожей слишком громко задребезжал звонок. Кто-то дёргал за дверью словно с нетерпением. Мелания Андрияновна испугалась, даже вскочила и крикнула: "Ой боже мой! я даже испугалась!"— Но это было сделано нарочно: она знала, кто звонит в прихожей.
— Ну и напугали же вас эти киевские экспроприаторы, душегубы и всякие разбойники,— сказал Никандр Петрович хозяйке.
Зинька пробежала через залу так быстро, что только её вышитые рукава мелькнули, и начала спрашивать, кто это звонит. За дверью послышался тоненький голосок. Дверь отворилась, и в прихожую вошла Ирина Михайловна, положила зонтик и вошла в залу. Гости встали. Через продолговатую залу шла очень красивая и молоденькая дама в чёрной шляпе с огромным страусовым пером, в светло-сером платье. У плеч на светлом платье были приколоты две жёлтые кокарды, будто приколоты два подсолнушка. Они очень шли ей к лицу, к чёрным тонким и высоким бровям, к почти чёрным глазам. По зале шла будто настоящая маркиза Помпадур, красивая и ладная лицом, тонкая станом, прямая, как струна, с белым матовым лицом, с тёмными карими, почти чёрными глазами. Большое белое перо тряслось на голове, как живое. Она быстро взглянула на гостей, и прежде всего ей бросились в глаза три пары устремлённых на неё тёмных глаз, словно три пары ясных мигающих звёзд. Потом она увидела три стройные высокие фигуры.
"Однако же Мелася на этот раз не солгала. Какие чудесные фигуры! Какие блестящие глаза уставились они в меня!" — подумала гостья и поздоровалась с хозяйкой.
Мелания Андрияновна представила Ирине своих гостей. Ревякин чуть было не чмокнул её руку по своей привычке и едва удержал свои красные губы.
— А это моя близкая приятельница, Ирина Михайловна Заболотная, но это её фамилия по отцу,— прибавила хозяйка.
— А разве же у них есть ещё и другая фамилия? — спросил Ревякин.
— Была и другая фамилия, да пропала. Потому что Ирина Михайловна развелась со своим мужем,— добавила хозяйка, попросив гостью садиться.
— Так рано? А мне показалось, что вы ещё и замуж не выходили,— отозвался Никандр Петрович,— вы такая ещё молодая.
— Да мне было бы лучше, если бы я совсем не выходила замуж,— сказала Ирина Михайловна.
— Да это и не диво, потому что Ирина Михайловна вышла за моржа, а я за тюленя; так и не диво, что мы обе бросили своих мужей,— сказала шутливая и весёлая хозяйка.
— Где же это вы нашли такого мастера среди попов, что он обвенчал вас с моржами?— спросил Ревякин и расхохотался, даже голову откинул на плечи и затряс густыми усами. Усы так и колыхались.
Все расхохотались. Ирина Михайловна тоже смеялась, даже лицо подняла вверх. Смех у неё был такой чудесный, как смех красавицы маркизы Дюбарри, от которого млело сердце Людовика XV. У неё на щеках появились ямочки и набежал лёгкий румянец, словно лепестки самой нежной розы. Красные губы смеялись, а чудесные глаза шевелились ярким искристым блеском.
— Да видите ли, когда её муж был ещё паничом, мы прозвали его моржиком, потому что он был хорошенький, круглолицый и с длинными усами, торчавшими по обе стороны, как у моржа. Но как он женился, то рано начал лысеть ото лба и стал похож на старого усатого кота. Потому-то Ирина Михайловна его и бросила, — шутила весёлая хозяйка.
— Отчего же это у него появилась лысина? Само ли волосы повылезали или, может быть, жена выщипала? — спросил Ревякин своим словно губернаторским, немного вольным тоном.
— Цур ему, чтоб я его щипала за чуприну? Да он сам такой, что был готов всех щипать за чуприну или и за косы. Потому-то я его и бросила,— сказала Ирина Михайловна и засмеялась громким альтовым смехом.
— Я вам, Ирина Михайловна, и не подаю кофе, потому что знаю, что он вам вредит. Сейчас подадут самовар,— сказала хозяйка.
Ирина Михайловна всё разглядывала гостей, поглядывая попеременно то на одного, то на другого. Все трое очень ей понравились, и она так развеселилась, что глаза у неё словно бегали и шевелились, кидая будто лучи и искорки.
Зинька подала самовар. Хозяйка попросила гостей в столовую. Ирина Михайловна встала и сняла шляпу. Без шляпы она будто стала ещё моложе и краше. Голова у неё всегда была чудесно причёсана, словно она собиралась на бал. Она вышла, ступая мелкими шажками, будто выплыла в столовую, а Мелания Андрияновна побежала, словно клубком покатилась. Гости двинулись за ними, словно три гренадёра мелькнули через высокую дверь.
Столовая была просторная и светлая: два окна выходили на Софийскую площадь. Зинька хлопотала у самовара, который парил до самого потолка и клокотал. Мелания Андрияновна засыпала чай и попросила гостей садиться. Аристид схватил стул, щёлкнул каблуками по-военному и поставил стул для Ирины Михайловны возле хозяйки.
— Что же это нет вашего жильца и столовника? — спросил Ревякин.— Я помню, что заставал у вас за обедом, а иногда и за чаем какого-то Матюшкина, товарища прокурора.
— Был, был у меня квартирант и платил мне хорошие деньги и за жильё, и за обед, и за завтрак, и за чай.