А как возьмёшь букет, снова выгни талию. С директоршей поцелуйся раз, с Амалией дважды или и трижды, да смотри не ошибись, — не поцелуйся с паничами. Выходи же сразу за мной. Килина! Поставь на печь кофе и пошли в погреб собрать к кофе сливочки с горшков.
— Так коты ночью всё подчистую съели из горшков и один опрокинули; дырка в погребице уже с месяц не заделана, — сказала Килина.
— Чтоб те коты пропали и передохли. Беги на местечко к жиду и сейчас, сейчас достань сливочек, — тихо сказала Балабушиха.
Килина оббегала половину жидовских хат, пока нашла сливочек к кофе.
В зале гости зашуршали ногами, зашелестели платьями.
— Возьму я папиросу, — будет больше шику, — сказала Балабушиха. И, взяв в зубы папиросу, она тихо-тихо поволокла длинный чёрный шлейф в зал. Только она перецеловалась с дамами, как в зал мелкой походкой, будто вкатилась на колёсиках, вбежала Настя, сделала грациозный общий поклон и поцеловалась с дамами. К ней подошёл Густав и подал ей букет. Настя выгнула талию, как намазанная кошечка выгибает спинку, и взяла букет. Герман подал букет Балабушихе. Она улыбнулась и словно помолодела. Букеты были составлены из чудесных георгинов, астр и левкоев. По бокам букетов были выложены из мелких белых цветочков начальные буквы имени и фамилии Насти и Балабушихи. Настя заметила эти буквы, бросила карими глазами на Густава, и у неё покраснели не только щёки и лоб, но даже кончики ушей.
— Ограбили вы свой цветник ради букетов, — сказала Балабушиха, попросив гостей сесть и искоса поглядывая на чистенькие, но простенькие костюмы на немках.
— У нас очень цветок. Мы все любим цветок, — сказала директорша.
— Я сам копаю, сею и сажаю целую весну, — сказал Густав.
— И я так же: всё лето сама поливаю и полю, — сказала Настя.
Она любила только рвать цветы и делать букеты, но отродясь их не сажала и не полола.
Настя положила букеты на фортепьяно. По залу пошёл тонкий аромат резеды и левкоев.
— А ваш муж здоров? — спросила Балабушиха у директорши.
— Мус здоровый, здоровый! Уже погнали пастись в траву, — сказала директорша, перепутав мужа с конём, которого звали Мусом и который действительно недавно чуть не сдох.
Герман и Густав расхохотались и перевели матери Балабушихины слова по-немецки. Директорша и сама расхохоталась.
— Хорошее у вас фортепьяно, — сказал Густав.
— Фортепьяно неплохое, да из меня невеликая музыкантша. Я плохонько играю, хоть очень люблю музыку, — сказала Настя.
Густав откинул крышку фортепьяно и взял несколько аккордов.
— Садитесь да сыграйте без церемоний! — уговаривала Балабушиха.
Густав сел и сыграл какой-то простенький вальс. Директорша и Амалия похвалили фортепьяно. Настя попросила Амалию поиграть. Амалия отнекивалась, немного покраснела и несмело проиграла какую-то пьеску, едва касаясь пальцами клавиш. Паничи попросили Настю сыграть. Настя и сама долго отнекивалась, церемонилась, однако села и неплохо сыграла вариацию. Молодые игрались фортепьяно, словно игрушкой.
— Мосье Шмидт, садитесь, сыграем в четыре руки, — сказала Настя, обращаясь к Густаву. — Я буду играть польку, а вы будете мне аккомпанировать. Я вам покажу аккорды.
Полька в четыре руки вышла очень эффектная и громкая. Амалия присела возле фортепьяно рядом с Настей. За ними стоял Герман. Балабушиха засмотрелась на чудесную кучку молодых голов, на Густава и Настю, которые выглядывали из-за целой горы цветов, положенных на фортепьяно. Молодые головы, румяные щёки и губы состязались красотой со свежими роскошными цветами букетов.
— Мадам Шмидтова, взгляните, какая чудесная кучка за фортепьяно! Одни букеты цветов на фортепьяно, другие за фортепьяно. Букеты, панны и паничи! Есть ли что лучше на свете?
Мадам Шмидтова равнодушными глазами взглянула на группу и сентиментально вздохнула, подняв глаза вверх.
— Вот чудесная группа! Я бы вышила её на подушке гарусом, — сказала Балабушиха. — Правда, была бы чудесная подушка?
— Ой мой Боже! — снова сладеньким голосом промолвила Шмидтова и закатила глаза под лоб, хоть плохо поняла Балабушихины слова.
"Красивого зятя буду иметь, — подумала Балабушиха. — Когда-нибудь приеду к дочери в гости и хоть насмотрюсь на него, хоть обниму, а может, когда и поцелуюсь по праву матери".
Килина принесла кофе. Сливочки пахли плесневым жидовским погребом. Директорша и Амалия пили кофе и немного кривились. Балабушиха заметила эти гримасы и начала заговаривать.
— Что-то у наших коров плохое молоко. Какой-то такой нехороший от него дух. Даже масло от них чем-то отдаёт. Не посоветовали бы вы мне, мадам Шмидтова, где-нибудь купить корову?
— Может, ваши коровы пасут на горький трава: есть такой горький трава, очень смердит, и как тот смердячий трава съест корову, то и молоко будет смердит, — говорила директорша.
После кофе гости немного посидели и попрощались. Они звали Балабух к себе в гости. Гости сели в фаэтон и ещё раз попрощались. Балабушиха стояла на крыльце и ещё раз крикнула:
— Не забывайте же нас! Приезжайте к нам как можно чаще!
Вернувшись в зал, Балабушиха и Настя сразу бросились к букетам.
— Мне привёз букет Густав. Вот и подпись есть. Вы видите, мама?
— А мне привёз Герман. Ты посмотри! Вот и моя подпись, — сказала Балабушиха, забыв, что ей скоро будет пятьдесят лет.
— Ой мамочка! Да и красив же Густав! — крикнула Настя. — В чёрном наряде он ещё красивее Гануша.
— О, нет! Гануш красивее. У Гануша тёмные карие глаза, и фигура полнее и статнее, — сказала Балабушиха.
— А у Густава синие глаза, словно небо. Я люблю синие глаза, — сказала Настя, нюхая букет.
— Будет, будет твой Густав! Надо, доченька, устраивать бал.
— Надо, мама, да ещё как можно скорее. Ой, как мне хочется потанцевать!
Балабушиха обхватила Настю ладонями за щёки и начала её целовать.
— Золото моё дорогое! Как я буду жить без тебя, когда увезёт тебя Густав куда-нибудь далеко? Ты моя подруга, моя товарка, моя мазуха, моя единичка! — говорила Балабушиха, обнимая и целуя Настю.
У Насти на глазах выступили слёзы, словно она уже собиралась уезжать с Густавом в далёкий край, за границу.
— Какие-то платья мы справим себе на бал, — начала уже хлопотать Балабушиха. — В какого цвета платье я тебя наряжу, моя доченька?
— Наверное, в розовое, лёгкое барежевое, — сказала Настя.
— О, нет! Надо нарядить тебя во что-нибудь подороже. Я думаю сделать тебе атласное белое: белый цвет лучше всего подходит тебе к лицу, потому что ты чернявая; в розовом ты будешь бледная.
— Тогда пусть будет белое атласное, а к груди и к плечам приколем розы в зелёных листьях. Ой как будет красиво!
— А я думаю сшить себе зелёное платье, если не атласное, то по крайней мере наполовину с шёлком. Правда, мне зелёный цвет к лицу? — сказала Балабушиха.
— Вам, мама, лучше всего в чёрном или сером.
— Ещё что выдумай! Разве я уже такая старая, чтобы наряжаться в чёрное? Мой цвет зелёный, и я сошью себе шёлковое зелёное платье.
— Но даст ли папа денег? На такие платья денег нужно очень много.
— Мы папы не привыкли спрашивать. Нужно, так и доставай! А нам надо показать тебя Густаву во всей красе. Может, он повезёт тебя и за границу.
— Ой мамочка моя! — крикнула Настя и кинулась целовать мать. Долго ходили они по залу, взявшись под руки и размахивая роскошными букетами, пока не пришёл Балабуха и Килина не подала обед.
Балабушиха думала устроить бал осенью, когда спадёт жара, чтобы не было тяжело танцевать. Чтобы не брала скука, пока настанет этот праздник, Балабушиха с Настей задумали для развлечения вышивать. Настя начала вышивать себе покрывальце на стульчик к фортепьяно, а Балабушиха третью подушку на канапе, такую же, какую вышила Ганушу. За вышиванием они придумывали себе костюмы на бал и высчитывали, сколько будут стоить розы, атласные белые башмачки, гирлянды и платья. Они насчитали больше сотни карбованцев и решили прицепиться к Балабухе.
— Марк Павлович! А мы вот с дочерью задумали устроить бал. Густав, кажется, ухаживает за нашей Настей. Партия была бы очень хорошая. Я думаю пригласить на бал наших фабричных знакомых.
— Кого? Этих мещан? — спросил Балабуха.
— Каких мещан? Пригласим директора с семьёй и двух-трёх его знакомых, получше, — сказала Балабушиха.
— Ты не очень их напрашивай: и так прихожане уже говорят, что к нам в дом ездят только ляхи да немцы. Ты знаешь, что наши духовные смотрят на фабричных паничей как на проходимцев и бурлак. Нам нужна добрая слава для Насти. Бог ведает, что там за люди на сахарнях. Семинаристы будут обходить нас стороной, заговорят, — сказал Балабуха.
— Пусть говорят! Я за духовного не думаю выдавать свою дочь, — сказала Балабушиха.
— Так прихожане отвернутся от священников; разве это хорошо? — сказал Балабуха.
— Вот и хорошо. Я и сама давно от них отвернулась. Но не о том речь. Надо Насте справить платье, если не шёлковое, то белое атласное; да и себе я думаю сшить новый наряд.
— Атласное белое платье? Да ещё и вечер? А сколько же оно будет стоить?
— Мы посчитали с Настей, и выходит на все уборы немного больше сотни карбованцев, а может, и все две.
— Сто карбованцев или и двести!.. — крикнул Балабуха и вскочил со стула, несмотря на свою фигуру, уже совсем отяжелевшую.
Он начал ходить по хате, переваливаясь на ходу.
— Сто карбованцев! У меня в кармане нет и двадцати.
— Так мы возьмём товар у Волька в долг, — Волько даст по расписке, — сказала Балабушиха.
— А разве у нас и без того мало этих расписок: мы же недавно заплатили за фортепьяно; платим бешеные деньги Ганушу за Настины уроки музыки, — сердито говорил Балабуха, так что жена и дочь даже удивились.
— Уж как хочешь, а нам нужны новые платья. Надо брать по распискам.
— Так прогони Гануша — меньше будет трат. Зачем нам эта музыка? Настя уже научилась играть; хватит с неё.
Балабушиха подумала, что больше не будет видеть Гануша дважды в неделю, и сказала:
— Нет, ещё надо брать уроки. Я умру без музыки. А ты нам всё-таки дай денег.
— А если нет? Легко сказать — дай. Вот мещане собираются жаловаться на меня митрополиту за большую плату за требы; сам слышал сегодня на базаре, как меня бранили.
— Пусть бранят, а деньги пусть платят. А Насте всё-таки надо нарядиться, — она уже на поре стала, уже взрослая девушка.
— По мне, как хочешь, а я денег не дам, потому что не имею. Да и тот бал одним карбованцем не обойдётся.
Балабуха поднял голос так, что Балабушиха и Настя только глаза вытаращили на него. Балабуха знал, что теперь его жену не украдёт тот старый немец-столяр, который щипал её за плечи у директора; знал, что она не убежит к отцу в Хохитву, потому что отец и мать умерли, — и стал смелее.
— Если не дашь нам денег, мы и сами наберём товару на наряды у Волька, — сказала Балабушиха.
— А если я скажу Вольку, чтобы он вам ничего не давал, потому что я не буду платить?
— О, ты этого не сделаешь и не делай.