Вы так чудесно играете, а я кое-как бренчу, — кокетливо сказала Настя.
Она прошла через зал, совсем не по-школьному изогнула гибкую талию, грациозно качнула головой и села за фортепьяно. Гануш раскрыл музыкальную "школу" и попросил ее сыграть гаммы, а потом некоторые пьесы. Настя кокетливо поводила плечами и проворными пальцами пробежала по клавишам указанные Ганушем пьесы. Клавиши клацали. Струны жужжали. Настя играла и смеялась.
— О, из вас выйдет артистка! Да к тому же у вас чудесные длинные пальчики, словно созданные для фортепьяно, — сказал Гануш, искоса поглядывая то на пальчики, то на румяное, хорошенькое Настино личико.
Балабушиха нахмурила брови. Ей очень захотелось самой сидеть на Настином месте и разговаривать с Ганушем.
Балабушиха велела подать самовар в сад, в беседку. Ей хотелось обставить себя как можно поэтичнее, чтобы хоть немного расшевелить сердце Гануша и привлечь его к себе. Килина пришла и объявила, что в беседке стол накрыт и самовар уже готов. Балабушиха пригласила гостя пить чай в сад. Они вышли на крыльцо.
Солнце светило косыми лучами и заливало сад и цветник красным, горячим светом. На дворе было тихо и тепло. Дорожки пышали теплом. Политые цветы сияли на мокрых клумбах вокруг крыльца, выходившего в сад. Цветы тянулись длинными гирляндами по обе стороны широкой тропинки вниз, к самому берегу Роси.
— Какая у вас тут роскошь! Сколько цветов! Какие виды на реку и за реку! — воскликнул Гануш. — Вы здесь живете как в раю.
— О, я люблю цветы. Мы с Настей с утра до вечера хлопочем возле клумб, даже сами поливаем, — отозвалась Балабушиха.
Гануш, однако, осмотрелся по сторонам и теперь всё-таки разглядел, что в этом раю, кроме цветов, было предостаточно и бурьяна. За цветочными клумбами, между вишнями и черешнями, рос такой бурьян, что в нем чуть ли не волки выли. Высокий, в сажень, чернобыль, роскошный лопух и бузина густой массой закрывали плетни, набегали внутрь садка. Ветви грецких орехов лезли в чащу крапивы и чертополоха. Березка и хмель оплетали плетни и бурьяны. Всё сливалось в поэтичную, но очень нехозяйственную зеленую массу. На крутых горах, под скалами, разрослись густой жостер и дикий терн. Олеся никогда и не заглядывала в огород.
В беседке стоял накрытый стол, а на столе шипел самовар. Балабушиха налила чай и понакладывала в стеклянные вазочки свежего варенья. Через широкие двери просторной, словно шатер, беседки было видно Заросье со скалами, вербами и мельницами.
— Ой, какая чудесная картина видна за рекой через двери! Совсем будто картина, написанная искусной кистью и вставленная в зеленую раму. Это, наверное, вы, мадам, выбирали место для беседки, — сказал Гануш, обращаясь к Балабушихе.
— Выбирали все вместе, но место показала я, это правда, — сказала Балабушиха, прищуривая глаза на Гануша.
— Большой же у вас вкус. Вы настоящая артистка, — сказал Гануш.
— Не хотите ли к чаю моего варенья? Сама сегодня варила, — угощала Олеся.
— Если вы сами варили, то попробую немного, — сказал Гануш, поставив возле себя целую вазочку с малиновым вареньем.
Однако Гануш так усердно выразил свое уважение к труду Балабушихи, что вскоре в вазочке осталось только две ягодки на дне. Балабуха велел принести бутылку рома. Пражский мещанин начал дудлить пунш за пуншем и показал, что он уважает и дамский сладкий труд, и горький — мужской. Балабуха зажег трубку, Олеся — папироску, Гануш — сигару. Сладкий дух малины смешался с запахами сигары и рома, наркотически защекотал старые нервы Балабушихи. Она схватила бутылку и плеснула и себе рома в стакан, чтобы подойти под вкус Гануша. Пунш раздразнил ее, и ей захотелось выпроводить из беседки и Балабуху, и Настю, чтобы остаться только с одним Ганушем.
На дворе смеркалось. Густая тень упала на Рось, на скалы. На дворе было тепло, даже душно. Местечко затихло. Только где-то вода на лотках между камнями шумела негромко, поэтично и гармонировала с тихим вечером, с ясными звездами и в небе, и в блестящей воде.
Принесли лампу и зажгли свечи. Балабуха и Гануш всё говорили то о мироновской сахарне, то о директоре. Гануш рассказывал о своей Праге, о заграничной жизни. Балабуха, полный до тучности, развалился на стуле и, словно турецкий паша, посасывал длинный чубук, закинув голову на высокую спинку стула.
— Настя, тебе, сердце, пора бы уже и спать. Иди в дом и ложись спать, — сладенько промолвила Балабушиха дочери, будто маленькой.
А Насте очень не хотелось отходить от Гануша. Она была готова сидеть хоть до рассвета и смотреть на Гануша.
— Иди же, иди, дочка, да распорядись в доме прислугой, — снова сказала Балабушиха. — Пусть вынесут сюда закуску.
Настя сделала кислую мину, даже скривилась, и, поклонившись Ганушу, вышла из беседки. Балабушиха пересела со стула на лавку и придвинулась ближе к Ганушу. Дым от его сигары летел ей в лицо. Она втягивала его в себя. Однако она чувствовала, что ни близкое соседство привлекательного кавалера, ни дым сигары, ни пунш уже не зажигают прежним огнем ее сердца. Оно не заклокотало, как когда-то клокотало, а тихо тлело, словно гаснущий жар.
Балабушиха легонько вздохнула. Гануш лишь для приличия время от времени говорил ей какое-нибудь слово и всё доливал стакан ромом. Балабушихе так и не удалось заигрывание.
Наймичка принесла ужин. После ужина снова поналивали пунши, уже совсем холодные, и только в полночь Гануш вспомнил, что ему пора ехать домой. Все вышли из беседки. Гануш споткнулся, а за ним Балабуха.
— Ой, какие чудесные виды тут у вас и на реку, и за реку! Какие скалы, какие мельницы, какая красная вода в Роси! Диво дивное! Совсем красная вода! — кричал Гануш, глядя на темную реку, где в воде блестели только звезды.
В голове у него и правда краснело. Он шел в гору и всё спотыкался о камешки, а один раз чуть не полетел кувырком. Балабушиха подала ему руку и повела в гору, крепко прижавшись к нему. Балабуха только сопел. Даже у Балабушихи гудело в голове.
Кони стояли возле крыльца. Килина вынесла белый Ганушев балахон, очищенный от пыли. Он взял его, распутывал, разворачивал и никак не мог найти рукавов; сунул руку в отлогу, так что она затрещала. Килина невольно расхохоталась, схватила балахон и накинула ему на плечи. Гануш сел в повозку, и кони тронулись со двора уже потихоньку.
— Ой, что за хороший человек этот Гануш! Уж сердись или не сердись, а он мне страшно пришелся по душе! — говорила Балабушиха Балабухе.
— А? Гм? Что такое? Хороший человек этот хилый чех! — лепетал тяжелый Балабуха, поглаживая седую бороду.
Через два дня Гануш снова приехал давать Насте урок. Он был напомажен, и на всю светлицу от него разливалось благоухание. Балабушиха так напудрила лицо и нарумянила щеки, что наймички в пекарне начали шептаться: "Что это за комедия! Наша пания целую неделю черная, а дважды в неделю становится белая, как мел, да красивая, как писанка. Что это за знак?"
Настя в этот раз, тайком от матери, всё-таки нарядилась в новое платье и села с Ганушем за фортепьяно. Органист уже успел подлечить клавиши, но струны еще хворали и хрипели, словно простуженная глотка. Гануш шутливо и деликатно брал Настю за пальчики и направлял их на клавиши. Балабушиха увидела это, и в ее растрепанной голове неожиданно мелькнула мысль: ей захотелось и самой учиться игре на фортепьяно у Гануша.
"Я буду дважды в неделю сидеть с ним рядом и плечом к плечу, касаться плечом его плеча. Он будет хватать меня за пальцы, брать за руки", — думала Балабушиха, пожирая Гануша глазами.
Кончился Настин урок. Балабушиха подошла к Ганушу и, глядя ему в глаза, промолвила:
— Мосье Гануш, вы так чудесно учите, а я так люблю музыку, что мне самой захотелось учиться на фортепьяно. Учите меня вместе с Настей. Мы будем играть в четыре руки.
Гануш только вытаращил на нее от удивления глаза и подумал, не спятила ли она под старость. У Балабухи даже глаза выпучились от этого дива.
— Правда, ты, Марк Павлович, не пожалеешь для меня несколько карбованцев? Как я люблю музыку! И сказать, и выразить не могу! Настя будет играть, а я буду аккомпанировать; мне больше и не надо. А ты будешь слушать.
Бедный отец протоиерей согласился, тяжело вздохнув. Ему казалось, что если он не согласится, то пани протоиерейша сорвется с места и умчится коршуном куда-нибудь за тридевять земель, хоть бы и к Казанцеву или еще куда. Он согласился.
Гануш посадил Балабушиху за фортепьяно и начал раскладывать по клавишам ее сухие, словно щепки, пальцы и показывать гаммы.
Настя смеялась у них за спиной. Балабушиха стучала своими крепкими нервными пальцами по клавишам, словно молоточками, а искоса всё поглядывала на полные малиновые Ганушевы губы. Гануша душил в горле смех. Он едва удерживался, чтобы не прыснуть от смеха. Балабуха курил трубку и равнодушно смотрел на свою жену.
Целый час мучился Гануш, направляя на клавиши пальцы своей старой ученицы. Старые одубелые пальцы, словно грабли, не слушались и не гнулись. Балабушиха не слишком прилежно внимала своему уроку. Ей не то было нужно. К концу часа Балабушиха едва смогла одолеть одну гамму. Гануш встал из-за фортепьяно и вытер пот на лбу платочком. Балабушиха вспорхнула со стула, словно молодая девушка, и крикнула Балабухе:
— Ну, теперь, панотче, ставь нам могарыч: мы закончили тяжелую работу. Вели подать к чаю бутылку рома, а я вынесу своему учителю варенья.
Бутылка рома и варенье тотчас появились на столе. Гануш уложил в себя с полфунта варенья и начал тянуть пунши. Балабушиха повеселела и словно помолодела. Она курила папиросы, ела варенье и тянула пунши не хуже своего учителя.
С того дня Балабушиха устроила у берега под вербами настоящую фабрику варенья, чтобы угодить своему учителю и снискать его благосклонность. Балабушиха рассылала наймичек в сады соседних панов и крестьян за горькими черешнями, за крыжовником, вишнями-лутовками, морелями, земляникой, райскими яблоками, послала мальчиков набрать ежевики в лозах над Россю; наварила сухого варенья из груш, яблок, из арбузов, из дынь.
Балабушиха долго выбирала такой случай, чтобы остаться вдвоем с Ганушем наедине. К ее счастью, такой час настал. Однажды у Насти болели зубы, и она не могла брать урок. Балабуха пошел кого-то исповедовать. Балабушиха истолкла, словно в ступе, одну гамму и попросила Гануша пить чай в саду, в беседке.
Вечер был чудесный, тихий и ясный. Пока наймичка ставила самовар, Балабушиха ходила с Ганушем по дорожкам над берегом Роси и разговаривала.