Ты думаешь, буду делать что? Нет, трясца тебе! На твоё безголовье спать буду!..
И вскоре старуха заснула.
Невесёлая такая была жизнь Натальи, иной раз и слёзы брали, и великое зло пронимало, да ничего не поделаешь. Начала хитростью к матери подбираться: когда бывало сводят барыши, то она непременно украдёт рубль-другой, иногда и выпросит, когда видит, что мать добра, иногда брала у Ивана Никитовича вперёд. И всё это тратила на себя, на свои наряды, ленточки, бусы, перстни. Мать увидит — лютует.
— Кто тебе, такая-сякая, на это денег дал? Как ты смела без моего ведома их переводить?
— Вы же сами видите, что мне ни в чём и со двора выйти, как той жидовской наймичке ободранной! — оправдывается Наталья.
— А заработать, заработать не знаешь?
— Неужели вам, мама, не стыдно перед людьми будет, когда я у вас одна — да пойду в наймы?
— В наймы? — и мать досадливо-боязливо смотрела на неё. — Чего ж ты пойдёшь в наймы? Разве тебе у меня негде жить?
— Да я же то и говорю! А где же я заработаю, сидя дома?
— Ты мне всё так! — забивала баки мать. — Ты мне всегда своими наймами глаза колешь. А я не хочу, чтобы ты шла в наймы... Не хочу, не хочу! Вот хоть по сю, — и она проводила по горлу рукой, — а не пущу тебя в наймы!.. Распустишься, разволочишься! Не пущу! — бормотала мать, затихая.
Нельзя сказать, чтобы она не любила своей Натальи. Одна-единственная — она была у неё всегда предметом гордости и похвальбы перед соседями.
— Вот у меня дочка! Вот у меня хозяйка! — хвалилась она. — Ею только и живу, ею и на свете держусь! Не будь её, давно бы уже околела где-нибудь под забором, а то всё она, моя голубушка, и хозяйствишко сбережёт, и мать доглядит, и при квартиранте она... И всё сама, и всё одна... Сказано: как та муха в кипятке, целый день вывертится, а ещё и весёлая.
Наймов же боялась мать хуже огня. Они рисовали ей в мыслях самый страшный упадок её хозяйства и её самой. "Как? — скажут. — Барабашихина дочь в наймах? На подневольной работе сносит свои чёрные брови, девичью красу? Лучше я не выпью ни одной чарки водки за весь мой век, чем этому быть!" — думала она. И когда Наталья грозилась наймами, она сразу во всём ей попускала: делай, мол, что знаешь, только выбрось те наймы из головы!..
Живя по своей воле, Наталья вырастала и распускалась под влиянием того или другого чувства, под впечатлением того или другого случая: никто ещё не ставил ей в жизни таких крепких преград, которых она бы не сломила или не обошла. Мать ей не была страшна, она её и ухом не вела, подруги имели влияние на женскую склонность к нарядам, к весёлой жизни. И Наталья отдалась этому: наряжалась, насколько хватало достатков, гуляла, насколько было лишнего времени, пела, шутила, веселилась.
С Иваном Никитовичем она держала себя просто, как девушка с парнем: шутила с ним, играла. Дивуясь, какой он робкий да несмелый, она первая задирала его; заглядываясь на его грустную фигуру, болезненное лицо, она хотела разгадать и разогнать ту печаль.
— Чего вы, панич, такие грустные да невесёлые? Не болит ли что у вас?
— Нет, ничего не болит.
— Чего же вы такие грустные? Всё сидите в своей хатке да играете на скрипке. Вон другие паничи гуляют, с барышнями водятся, а вы всё дома да дома. И не надоест вам это?
— А что я там буду делать на тех гулянках? Я не умею барышням небылицы точить, как они, — сурово отвечает Иван Никитович.
— Такие же вы!
— Какой?
— Вот какой!
И она кривила своё молодое личико, чтобы показать, какой он. Это передразнивание было такое забавное и милое, что Иван Никитович не сердился.
— Погодите же, придёт мать, я матери скажу, — стращает он её.
— Что же мне мать? — быстро спрашивает Наталья.
— Бить будет.
— Нет, не будет.
— Ну, так ругать будет.
— И не будет ругать.
— Ну, так бить будет.
— И не будет бить, и не будет ругать! — весело хлопает Наталья.
И пойдёт между ними шутливая ссора, пока наконец Наталья, будто нечаянно, не заденет его как-нибудь рукой. Иван Никитович тоже начнёт отбиваться, и пойдут между ними такие перебои, от которых хорошо становится и Ивану Никитовичу, и самой Наталье.
Ежедневные те игры и шутки, молодые годы обоих взяли-таки своё. Ивану Никитовичу как-то грустно становится, когда он, вернувшись со службы, не застанет Натальи дома; Наталье грустно, когда Ивана Никитовича задержит служба, и оба рады, когда сойдутся вместе: сейчас начнут спорить, шутить, бороться.
— Панич! — кричит вот Наталья из своей хаты.
— Чего?
— Угадайте, что я делаю?
— А что же вы делаете?
— Блох трясу! — отвечает, смеясь, Наталья.
— А я к вам сейчас войду.
— Не идите, не идите, не пущу! — кричит Наталья, придерживая щеколду. Иван Никитович силится... Это сразу отворились двери. Наталья опрометью отбегает на середину хаты и заливается звонким хохотом... Она лгала, ей только хотелось, чтобы Иван Никитович вошёл к ней в хату, чтобы пошутить, посмеяться с ним.
А то попросит она его сыграть что-нибудь. Иван Никитович берёт скрипку и начинает играть... Аж хата раздаётся и тоскует, аж стены потемнеют и нахмурятся, как заведёт он жалостную. Наталья сидит, слушает, и по личику заметно, как та игра пронимает её сердце: чувствительные полосы проходят по лицу, то побледнеет она, то зарумянится, то слёзы заблестят на длинных ресницах, вот-вот упадут, вот упадут! Наталья вздохнёт глубоко и тяжело, слёзы разойдутся по глазам, омывая их белые блестящие белки.
Иван Никитович понемногу переводит на повеселее, помельче... Что ни ударит по струне, личико Натальи словно кто водой вспрыснет, в умных и задумчивых глазах затлеет искорка отрады и разольётся по лицу молодой и утешной улыбкой; уже у неё и пальцы на руках заходили, выбивая на коленях такт под игру, и поджилки в ногах дрогнули... Понёсся плясовой казачок или дудочка, и Наталья, вскочив, отбивает ногами... Это сразу кидается на Ивана Никитовича, щекочет его, валит на кровать, и хохочут, смеются оба...
— Кто вас научил так играть? — задумавшись, спрашивает как-то раз Наталья Ивана Никитовича, сидя рядом возле него. — Сказано, скрипка так и словно словами выговаривает, слезами выливает, до самого сердца доходит!
— Сам выучился. Разве вы не знаете, что я, у вас живя, и скрипку купил, и учился?
— И даст же Господь такой талант человеку! Отчего же я ничему не выучусь? Сказано — безталанница!
— Чего же вы безталанница?
— Оттого, что не умею ничего, не знаю ничего, не учена я ничему!.. И как это люди читать выучиваются? Я бы, кажется, никогда не выучилась. А то развернёт книгу, смотрит да так и читает.
— Разве, вы думаете, трудно выучиться читать?
— Конечно, нелегко.
— Это только так кажется, а там всего только тридцать шесть значков затвердить надо.
— И только? — удивляется Наталья.
— И только.
— А там уже и читать всё можно?
— Можно.
— Э-э... обманываете!
— Нет, не обманываю.
— Так как же тридцать шесть значков, когда там их целая книга?
— Ну что ж, что целая книга? В той книге всего только тридцать шесть разных значков, а то всё одинаковые.
— Так как же это так?
— Переставляются значки. Вот, например, ваше имя Наталья. На-та-ля будет: Наталья. Вот видите, тут шесть значков, четыре разных, а два одинаковых. И он начал ей рассказывать, как зовётся каждый.
— На-та-ля... — шептала она. — На-та-ля... А ваше как?
— И-ва-н.
— И-ва-н...я — Иваня, а не Иван!
— Ну, пусть и Иваня. Хотите, я вас научу читать?
— Правда?
— Правда.
— И я буду всякую книгу читать?
— Всякую.
— И книгу, и писание?
— И книгу, и писание.
— Ну, научите... научите, паниченьку! Научите, голубчик! Научите! Я вам, пока моего и веку, благодарить буду.
— Хорошо, так завтра поищу такой книги, да с послезавтра и начнём.
Наталья радовалась, как малое дитя. Она долго не спала ту ночь и всё шептала по складам то своё имя, то паничево, то подружек своих, иной раз переходила к названиям домашнего хозяйства: лавки, кочерги, горшки — и дивом дивовалась, как это всё так выходило и почему она до сих пор сама до этого не дошла. Потом расхохоталась, сплюнула... "Тьфу! не дура ли я, не шальная ли я? Дело о грамоте идёт, а я свои горшки да кочерги туда тащу! Сказано — дурища!"
На другой день Иван Никитович начал учить Наталью. Ученье пошло быстро и с пользой. Наталья выказывала любознательность и сметливость. Уже большую половину азбуки прошли, доходили уже до ы.
— Еры? Яры? — спросила Наталья. — Какие яры? Те, что глину из них берут?
— Нет, это буква так называется. Например, ты — т-ы.
— Э-э, нет-нет... Это те яры, что в глинищах весенняя вода повыворочала, — как-то грустно проговорила Наталья, не глядя ни в книгу, ни на Ивана Никитовича, а куда-то в окно, далеко, — глубокие, такие глубокие! С боков рыжие да жёлтые, а на дне тёмные, что и не видно... Аж голова закружится, как глянешь вниз...
— Да полно вам невесть что выдумывать! Ну-ка, говорите за мной — еры!
— Не хочу... боюсь... упаду, — вздрагивая, отвечает Наталья.
Иван Никитович удивился:
— Что это с вами, Наталья? Наталья начала плакать.
— Чего вы? А? Наталья!
— Чего? — сквозь слёзы вырвалось у Натальи.
— Чего вы плачете?
Наталья встала и пошла к себе в хату.
"Что за оказия такая? — дивясь, думал сам себе Иван Никитович и только пожимал плечами. — Что это за знак? То ли к добру, то ли к худу? Что-то у меня сердце, как гляжу на неё, словно кто в горсти сдавил, словно к нему огня приложил... Гм..."
Иван Никитович взял скрипку и заиграл. Быстро под её голос умолкло его сердце, заснула тоска, словно дитя, укачанное матерью. Быстро и Наталья, заслышав, вскочила к нему весёлая, беззаботная — и следа не видно было её недавних слёз; запела она своим тонким голосом под игру Ивана Никитовича сперва протяжных, а потом и более весёлых, к танцам... Уже совсем поздно они разошлись, весёлые и светлые оба.
IV
На другой день, только что свет раскрыл свои сонные очи, солнышко глянуло из-за горы на пробуждённую землю, как под двор к квартире Ивана Никитовича подъехала небольшая повозочка парой лошадей. На передке сидел парень в соломенном бриле, в чёрной толстенной рубахе, в набивных штанах, засученных аж до колен; лицо, руки и ноги его были чёрные, загорелые, закопчённые, одни только глаза да зубы белели-блестели. На задке сидел панич, ещё молодой, одетый по-дорожному, летняя белая одежда панича припала пылью, а личико молодое и белое горело от жажды.
Когда лошади стали, панич встал с повозки и пошёл во двор, а парень, привязав лошадей к столбу, понёс за ним небольшой сак. Во дворе на них бросилась собака, да, видно, приезжие не были робки: панич палкой, а парень кнутом отмахивались и смело шли к рундуку.