Вот переберемся. День, два — ничего. А там как закурит — хозяин и гонит. Ищите себе сами. Беда, Христя, за таким замужеством. Если б знала, лучше бы с последним нищим связалась, чем с ним.
— А где же он теперь?
— Где? в больнице. В губернию отвезли. Еле договорилась да выпросила. Ноги отбегала, пока хлопотала, чтобы его взяли в больницу. "Ты, — говорят, — жена — сама и вези". А на чем мне его везти? Всё же, всё пропил. Придет вот — меня нет дома, на базаре или где. Он за платок или за юбку — да и в шинок. Как огня того боялась! Да допился до того, что страшно глянуть: оборванный, чуть не голый, весь трясется, глаза — столбом, бредит такое, что и в голову не взбредет. Господи! Намучилась я с ним! — вздохнув, добавила Марина.
А Христя сидела в углу у стола и жалась к стене. Марина так расписывала ей своего мужа, что Христе казалось, вот-вот двери распахнутся и войдет он в хату, сверкая своими безумными глазами.
Двери и в самом деле распахнулись, — Христя аж вздрогнула, — в хату вошел москаль высоченного роста. Голова его чуть не в потолок упиралась, руки — словно дубины, лицо длинное, продолговатое.
— Марина Трохимовна! Наше вам! — поздоровался москаль, подходя к Марине и протягивая руку. Та, улыбнувшись, подала свою, а москаль так ее сдавил за пальцы, что та, подпрыгнув, зашипела и со всей силы грохнула его между плеч. Москаль хохотал, а Марина прыгала по хате и махала рукой.
— Чтоб тебя черт так придавил! — ругалась она.
— Ничавось, ничавось. Ефто здорово! — садясь на другом конце стола, говорил москаль.
Христя огляделась вокруг себя. "Вот это тот самый притон шалопаев!" — подумала и снова боязливо оглянулась.
— А ефто што у тебя за барышня? — спросил москаль, указывая на Христю.
— Это моя подруга, а не барышня, — ответила та.
— Понимаемсь. Наше вам! — подавая Христе руку, отозвался он. Та боязливо протянула свою.
— Не, не, не, не бойтесь! Вот ручка так ручка. Беленькая, пухленькая! — любовался он, слегка перетирая ее своими мозолистыми ладонями. Христя улыбнулась.
— А позвольте спросить. Вы ж где находитесь? Здеся, али приехамши?
— Приехала, — ответила, улыбаясь, Христя.
— При должности какой состоите али гулящая? Христю будто кто в тиски взял от того вопроса, она аж скорчилась.
— Ну, вот уже и начнет! Вот и начал! — крикнула Марина. — Тебе какое дело? Цыц! Не знаешь?!
— Не извольте гневаться, Марина Трохимовна, не извольте гневаться. Я, значит, все доподлинно желаю знать.
— Быстро состаришься, если всё будешь знать.
— А вот у нас в роте фидфебель всегда говорит: "Вес знать — самый раз!"
— То у вас. Разве у вас, у москалей, так, как у людей?
— У нас, у солдатов, всегда лучше, чем где-либо. Ничаво сваво, одна вот душа, да и ту каму-либо отдашь на сохранение, — ответил москаль душевно. Марина, глядя на него, глубоко-глубоко вздохнула.
— Ты же кому свою поручил: богу или черту? — спросила она и расхохоталась своей выдумке.
— Зачем богу? Богу еще успеем, а черт к нашему брату не пристанет. Вот маладушке какой — самый раз!
— О, вам всё молодушки, а кто же нас, старых, глядеть будет? — снова спросила Марина.
— Старым бабам помирать нада, а маладушкам — песни петь да солдат любить!
— За что?
— Как за што? За то, што солдат — сиротинушка. Один себе на чужой старане...
— О, хорошо поешь. Ангельский, говорят, голосок, а чертова мысль.
— Опять чертова! Зачем чертова? Эх, едят вас мухи! Разве с бабами можно говорить об ефтих материях? У бабы волос долог, да ум короток. Вот што я тебе скажу.
— Как именно?
— А так. Вот, примерно, пришла к тебе гостья, подруга твоя. Нет тово, чтобы, примерно, в шиночек, да чверточку... с печки гуся жареново али барана... Всё на стол: пей и ешь, любезная подруга!.. А ты вот баснями соловья кормишь.
— Кормила бы его чем и получше, а как нечем! — ответила, досадливо глядя на него, Марина.
— А нет — так и скажи. Тогда на тебе и ответу никакого. Вот у меня в солдатском кармане осталась завалящая копейка! На! тащи! — сказал москаль, вытащив из кармана семь гривен денег и брякнув ими о стол.
— Нет, нет, — бросилась Христя. — Бога ради не надо! Я ничего не хочу! Спасибо вам! Я пришла навестить подругу.
— Ну, ты не хоч, так, может, кто другой хочет, — сказал москаль, подвинув деньги к Марине.
Та покорно взяла, повязалась платком и вышла из хаты. Христя осталась вдвоем с москалем, ей было и боязно и не по себе.
— Хорошая эта баба, Марина, — помолчав, начал москаль, — Совсем хорошая, вот только хохлушка... Иной раз такое скажет — никак не разберешь. Да вот у нее только муж лихой! У, лихой!
— А он же был смирный! — отозвалась Христя.
— Да смирный то он смирный. Только больно много зашибает. Как жарнет — небу жарко! Ну, а тогда уж не знает, што и делает. На меня один раз с ножом бросился. Не увернись я — вот так бы насквозь и прошел. Да, бедовый!
— За что же он на вас зло такое имел?
— Как тебе сказать за што? Ни за што. Первое — муж он, всегда пьяный. Как его пьяного любить жене? А второе — я их квартирант. Ну вот, он и начал ревновать ее ко мне.
В это время как раз вернулась Марина, неся в руках бутылку водки и под мышкой полпаляницы.
— Это всё про того ирода балакаете? — спросила, выкладывая на стол свою покупку. — Осточертел он мне, хоть не вспоминайте! — добавила она, хмурясь.
— Не, не, не будем. Потчуй-ка гостью! — сказал москаль.
— Я не пью. ей-богу, ничего не пью. Спасибо вам, — поблагодарила Христя, когда Марина поднесла ей рюмку водки.
— Ну, как хочешь, — ответила та и опрокинула себе в рот рюмку. — А водка добрая. Выпила бы.
— Да что же, как не пьет? — вмешался москаль. — Ну, и не нада. Я за нее выпью.
И москаль, улыбаясь и кланяясь, опрокинул одну, смакуя, крякнул, сказал: "Да, добрая" — и налил вторую.
Христя еще посидела немного, послушала, как Марина шутила с москалем, выпивая полными, потом поднялась, попрощалась и ушла.
— И к бесу, коли не хочешь! — сказала Марина, когда Христя на ее просьбу посидеть еще не поддалась. — Нос задираешь — к бесу!
— А бабенка ядреная! — вскрикнул москаль.
— Думаешь, путное что? — сказала Марина. — Такая же босая, как и все!
— Значит, наш брат Савва! Эх, едят ее мухи! — вскрикнул во второй раз москаль, давая Марине со всей силы раз по спине.
— Хоть бы тебя черт так опалил! — крикнула та, пригибаясь, и стукнула москаля кулаком межи плеч.
XII
В тот же день вечером заехал за ней Колесник, и они поехали в губернию. Всю дорогу он был грустный и неразговорчивый, словно еще более печальный, чем когда выезжали из Кута. Христя думала о Довбнях, не спрашивала, отчего грустит старик, он молчал.
Приехав на другой день под вечер, он сразу пошел на свою половину и заперся. У Христи сердце болезненно заныло, когда она глянула ему вслед: понурившись, покачивался он, точно пьяный. Она долго не спала, думая о нем. Что пришлось выслушать старику дома от жены? Недаром он так осунулся, так опустился, ей казалось, что он должен позвать ее, она сама порывалась сколько раз идти к нему, не выговорит ли он перед нею своего горя и не повеселеет ли хоть немного. Но всякий раз ее останавливала перед запертой дверью мысль: он устал с дороги и спит. Пусть завтра. Так Христя и заснула. А Колесник?
Он, поставив свет на небольшом столике в головах кровати, лег на спину, угрюмым взглядом озирая хату. По стенам, обитым темными обоями, по глухим углам сновали тени, одна белая печь поблескивала, обливая хату бледно-желтоватым цветом. В том желтоватом сумраке по темным стенам снуют его испуганные мысли. По глухим углам они сходятся и выглядывают к нему тайными лицами давней старины. Вот его отец, высокий круглолицый резник, которому с почтением снимают шапки и низко кланяются все городские мещане. Вот и мать, низкая, плотная перекупка, говорливая, болтливая, говорит — словно горохом сыплет и всё так к месту, всё такими поговорками, которых у нее был целый ворох на всякий случай. Что ни выдумает Петр Колесник — никто лучше него не выдумает, а послушать толстую Василину останавливались не раз и господа посреди базара, дивясь, откуда у нее те слова берутся, и думая: "Сам разум ворочает ее языком". Всем на удивление далась та пара людей! И умные, и живут согласно, и сына того, единственное свое дитя, добру учат не дома, а в школе, где и барские дети учатся. "Дома баловаться будет, а к своему ремеслу приучать — еще рано", — говорил отец. "И правда, кто за ним дома будет смотреть, ты — в резницах, я — на базаре", — добавляла мать. Костик чуть ли не с того времени, как стал ползать, оставленный без присмотра отца-матери, рос себе в одиночестве. Не закрывала ему на ночь глаза материнская ласка, не будили утром ее нежности. "Матери нет дома, матери некогда", — слышал он всякий раз от наймички-кухарки, что вместе присматривала и за ним. А отец? Отец больше грозил на него. Страшно и теперь ему, когда он вспомнит свои детские годы. У тех людей, кажется, не было сердца в груди, не было ласковости в разговорах. У него — резницы, у нее — базары, и больше ничего. Только и слышал он отцовские жалобы на малую таксу, только и выслушивал материнские рассказы про торговлю. А люди на них с завистью смотрели и говорили: "Вот кто наживается-богатеет". Неприветливой стороной тех ежедневных забот становилась жизнь перед его молодыми глазами, не будила она чуткости к людям, а поднимала зависть, недоверие.
— Знай, ты не объедешь — тебя объедут, на то и торг, — говорил отец, приучая сына к своему ремеслу, когда тот окончил школу. И он рассказал сыну про все те плутни, которые надо иной раз пустить в ход, чтобы сбыть товар. Сын был покорным отцовским учеником; выкидывать коленца, как звал отец торговые плутни, приносило сперва ему такую утеху и радость. "Не для кого трудимся-работаем, не для кого всё это собираем, как не для тебя и не тебе, — говорила мать, добавляя: — А ты гляди отцовское добро, гляди — не растаскай. Чем больше его у тебя будет, тем крепче на ногах стоять будешь, больше почета от людей. Деньги — сила, в нашем мещанском звании — они всё". Что ему было делать, как не стать на раз навек накатанную колею? И люди поддавали ходу: каков отец был, таков и сын вышел!.. Правда, молодая еще кровь бойко журчала в молодых жилах, сердце томилось среди тех ежедневных хлопот, и Костянтин не раз, набравши целую ватагу парубков, затевал с ними забавы, — то вверх дном еврейский шинок перевернет, то ворота со двора, где есть молодая девушка, умчит на базар, вывесив их, словно щегла, на здоровенной жерди.