Одежду? — промычал Кныш и снова заходил по комнате. — Ты лучше останься у меня.
— Чего это мне здесь оставаться? Чтобы клопы съели?
— Нет, не там. Не в чёрной. А там, на моей половине.
— И что же?
— Да ничего. И одежду возьмёшь, и устроить тебя быстрее можно. А то, знаешь, пока дело кончится, так и вправду клопы доконают.
У Христи голова опустилась. Вот куда снова забросила её судьба, вот на какую тропу направило её несчастье. А она уже думала... Что она думала? Нет, ещё она не пропащая, коли её красота не сносилась. И Христя так исподлобья стрельнула на Кныша своими чёрными глазами, что по его широкому лицу будто солнце заиграло.
— Так ты... согласна? — запинаясь, спросил Кныш и, подойдя, взял её за круглый подбородок.
Христя лукаво опустила глаза.
— Ну, взгляни же! Взгляни на меня! — весь дрожа, зашептал он.
— Я ничего не ела. Мне есть хочется, — слегка прижимая своей щекой его руку, сказала она.
Он, будто его что-то обожгло, сразу выдернул руку.
— Иванов! — крикнул.
Перед ним будто из-под земли вырос москаль.
— Отведи её ко мне. Да дай ей поесть. Самовар готов?
— Готов, ваше высокоблагородие! Слушаюсь, ваше вскобродие! — и он повёл Христю на приставскую половину.
А вечером Христя уже вдвоём с Кнышем распивала чай. Бутылка рома стояла на столе. Кныш то и дело подливал из неё в свой и без того тёмный стакан. Лицо его, как жар, тлело, а глаза, словно раскалённые угли, горели. Он вёл весёлый разговор, то и дело щипая её за пухлую щёчку. Христя ластилась, то опускала глаза вниз, то стреляла ими так, будто хотела Кныша насквозь пронзить, ей было весело. Тёплый чай, приветливый разговор и грели, и веселили её. Один раз, когда она протянула руку к бутылке, чтобы налить себе рома в чай, ей показалось, будто синее Колесниково лицо с зажмуренными глазами выглянуло из-за бутылки. Она вздрогнула и плеснула рома больше, чем надо.
— Что ты, испугалась чего? — спросил Кныш. А она взглянула на него. Схватила стакан.
— Давай пить! — вскрикнула, чокнулась с ним и одним махом осушила стакан до дна.
В голове у неё зашумело, в глазах искры загорелись. Своей красной и, как огонь, горячей щекой она склонилась ему на плечо. Перед её пьяными глазами стояла её давняя судьба, та судьба, когда она была ещё певицей и хвалилась перед людьми своей гульбой, своими запоями... Как тогда ни было горько, как ни было тяжко, что-то всё равно сосало за сердце, зато весело. Огни горят, музыка играет, люди целыми волнами набегают. Подруга шепчет на ухо: "Вон тот чернявый купчик загляделся на тебя", или: "Вон как гусар усы крутит и смотрит, как кот на мышь..." А ты будто ничего не замечаешь, стоишь и подтягиваешь песню. Кончилась она, осточертевшая и опротивевшая, и купчик, и гусар бросаются к тебе и наперебой один перед другим зовут ужинать... А там — вкусные яства, доброе пьяное вино... весело-весело! И Христя, вскочив, начала показывать Кнышу, чему её учили в арфянках. Как и когда подмигнуть, что напоказ выставить... То были пьяные выкрутасы голоса, срамные позы обнажённого женского тела... Кныш аж трясся, глядя на неё, а глаза у него, как у хищного зверя, горели.
На другой день, когда он ушёл по службе, а она осталась одна в комнате, ей вспомнилось вчерашнее, и невыносимо тяжёлые думы облепили её затуманенную голову. Кто она и что она? Ещё недавно тешила ненасытную жажду одного, ещё труп его не успел окоченеть, а она уже перед другим ломается. Что она? У всякого товара есть своя цена, а она, как та игрушка, переходит из рук в руки. Никто её не спрашивает, чего она стоит. Встречный и поперечный берёт её, поиграется, полюбуется и бросит. Доколе же и пока так будет? Пока не улетит её молодая красота, её пригожесть. А там?.. Проклятая жизнь! Собачья доля! И в обед она снова напилась, чтобы не думать, чтобы забыться.
Прошла неделя. В ту неделю только и было разговору да гомону по городу, что о Колеснике. Выяснилось, какие порядки заведены в земстве, сколько прошло через Колесниковы руки денег, какие траты оправданы, какие нет. На съезде поднялась такая буря, такая метель — света не видно! "Так что же мы всё говорим да говорим? Кто покроет кражу, кто вернёт убытки?" — спросил Лошаков. "На управу!" — кричали одни. "На того, кто нерадиво смотрел за общественным добром", — поддавали другие. "Под суд всех!" — кричали третьи. Председатель и члены как тени ходили. "Вот тебе и невинное спасение! Вот беда! Чем мы виноваты? — оправдывались те. — Кто выбирал всяких плутов и проходимцев? Говорили тогда: зачем мужика пускать в такое важное сословие! Недоставало ещё, чтобы и волостных писарей повыбирали!" Три дня шёл шум да ссора. На четвёртый председатель доложил, что Колесник купил большое имение на своё имя. Не лучше ли попросить власть арестовать всё его добро? Всем немного полегчало. Слава богу! нашли, чем развязать этот каторжный узел. "Просить, просить власть!" — все в один голос загомонили. Но тут как раз председателя вызвали. На его имя пришла нужная бумага от власти. Что это? Может, снова какая беда? Через некоторое время тот вернулся весёлый с бумагой в руках. "Господа! Радость! Большая радость!" — "А что такое?" — "Губернатор прислал духовное завещание покойного. Весёлый Кут, на покупку которого Колесник взял двадцать тысяч земских денег, он передаёт земству". — "Ура!" — кто-то крикнул. "Ура!" — поддержали другие. "А знаете, он честный человек был! Разве другой сделал бы так? Никогда! Только глупый! Объявил бы всё перед нами, сказал бы: берите моё добро. И мы бы ему простили его вину, ещё бы и на месте дослуживать оставили. А то так себя загубил! Жалко!" — и все заговорили о несчастной людской судьбе. Что такое жизнь человеческая? Дым, да и только! Бьётся-бьётся человек, путается — вот, кажется, выскочит, вот выберется на сухое, а тут на тебе! Споткнулся — и всё пропало. "Человек — яко трава, дни его, яко цвет сельный!" — проговорил Рубец. Это так понравилось всему съезду, что его на место Колесника крикнули выбрать, "единогласно!" — кто-то крикнул, "единогласно!" — раздалось со всех углов. Но тут поднялся один из казачьих гласных в серой сермяге. "Нет, мы не хотим единогласно, — сказал он. — Мы знаем, как пан Рубец бегал по панам и кланялся всем в ноги, чтобы его выбрали. Мы знаем пана Рубца как бывшего секретаря в Думе, а на это место нужен человек, сведущий в хозяйстве".
— То, может быть, вы желаете баллотироваться? — поднявшись, спросил Лошаков и добавил, зло усмехаясь: — Мы рады будем и вас избрать. Был же Колесник, а теперь вы будете.
— Я не добиваюсь панской милости, — ответил серый, — а я прошу делать по закону.
— Ну, что же, баллотировать, так баллотировать! — сказал Лошаков, глядя на часы. — Пора же и обедать.
Кинули на шары и выбрали Рубца 75 голосами вместо 5О.
— Ну что, вы удовлетворены? — спросил Лошаков серяка, выходя из собрания. — Ведь вы знали, что изберут Рубца. Не всё ли равно — баллотировкой или единогласно!
— Знал. Да не знал, сколько из тех панов, что кричали единогласно, сами хотели бы сесть на Колесниково место. А теперь вот узнал. Нас, тёмных, всего три души, а пятьдесят чёрных навалили. Вот тебе и единогласно!
Лошаков сердито взглянул на серого и, ничего не сказав, прошёл дальше. А вечером у Лошакова на разъездном банкете был совет, как бы так сделать, чтобы вполовину сократить мужика в земстве.
— Помилуйте! В губернском съезде вот так выкрикивают, а на уездах — их царство. Председателями своих выбирают, членами... Разве нашего брата, бедняка, который с малых лет служебную лямку тянул, мало есть?
— Да, об этом нужно будет подумать, — сказал Лошаков.
— Постарайтесь. А мы, знаете что? Зачем нам тот Кут сдался? Считайте двадцать тысяч да и возьмите себе, он больше стоит.
Лошаков ничего на это не сказал, а только, кланяясь всем, повторял: "Постараюсь, постараюсь!"
Кое-что из этого доходило и до Христи. Пьяный Кныш между разговорами понемногу рассказывал ей, что делалось и что говорилось в городе. Она слушала всё это, зевая. Что она, и что ей до того земства?
Она знает одно: паны дерутся, а у мужиков будут чубы болеть! Она только спросила, останется ли заправлять Кутом Кирилл и будут ли слобожане владеть огородами и прудом.
— Какой Кирилл? Какие слобожане? — спросил Кныш. Она рассказала своё житьё в Куте.
— Ну, вряд ли, — сказал он.
— Что же они сделают с Кутом?
— Продадут, и всё.
Христе стало жалко и Колесника, и Кирилла, и слобожан. Она и сама немало постаралась, пока довела дело до согласия. И вот теперь её заботы, как дым, разлетелись.
Чтобы избавиться от досады, она за обедом напилась и легла спать.
Вечером Кныш принёс ей другую новость.
— А знаешь, кого выбрали на место Колесника?
— Кого?
— Из репейника, Рубца!
— Рубца! — вскрикнула Христя. — Я у него когда-то служила. Только теперь Кныш узнал, где он видел её раньше.
— Так ты от Проценковых рук не ушла?
— Его! Хоть бы ему добра не было! До сих пор всё ластится, где встретит.
— О, он вашего брата любит и спуску нигде не даёт.
— А где теперь Довбня? — спросила, помолчав, Христя.
— По шинкам шляется. Раз у меня в чёрной ночевал.
— За что?
— Пьяного нашли под забором.
— Хотела бы я его видеть.
— А что, и с ним зналася?
— Я жила у них, когда ушла от Рубца. Он добрый человек, а жена его, хоть и бывшая подруга моя, да злая женщина. Когда переезжали из Кута, я забегала к ней. В пустке живёт с москалём, и рада, что от мужа избавилась... На что же он живёт?
— Кто?
— Да Довбня же.
— А чёрт его знает. Днём возле суда шатается. Поймает какого мужика, настрочит ему прошение — вот и есть на выпивку.
— А у нас хорошо, что некупленное, — усмехнулась Христя. — Пей — и пьяным никогда не будешь.
— О, да ты настоящая шельма! — отозвался Кныш, заметив лукавую улыбку в её глазах.
— Я не шельма, а шельмочка! — ласково ответила она. Кныш залился весёлым хохотом.
— Знаешь что, Христе? Меня, может, скоро переведут с этого места на другое. Ты поедешь со мной?
— Куда?
— Не знаю ещё куда. Может, и в N.
— Туда я ни за что не поеду.
— Почему?
— Там всё знакомые люди. Из села наедут — узнают.
— А тебе что?
— Ничего. Только я не поеду туда.
— Ну, а в другое место?
— Отсюда никуда не хочу. Я бы одного желала: если бы вы устроили меня здесь где-нибудь.
— Да где же я тебя устрою?
— В гостинице где-нибудь. Сказали бы какому-нибудь хозяину гостиницы, чтобы дал мне комнату.
— А платить кто будет?
— Не без добрых людей, — вздохнув, ответила Христя.
— Гулять, значит!
— Что же мне ещё делать? — чуть не плача проговорила Христя.