Она носила их в сердце, как тайну, и не призналась даже Катерине.
Прошло уже немало времени. Ольга всё хорошела, Катерина дурнела. Ольгино лицо полнело и наливалось, как виноградная ягода, а Катеринино лицо полнело и расплывалось. Стоило только Ольге в театре войти в ложу, как из всех лож, со всего партера на неё наводили бинокли. На общественных балах паничи ходили за ней следом, просили её на танцы по нескольку человек на одну кадриль, так что паничам приходилось выстаивать возле неё очередь даже на польку и вальс. На гулянье в садах за ней бегали следом. Ольга знала о своей красоте ещё с института и теперь только убеждалась в её большой силе над душами молодых парней. А Катерина часто сидела на балах, потому что её редко кто даже приглашал танцевать. Она видела, что людской глаз её минует, и рано начала печалиться.
Дашковичу всё-таки удалось пригласить к себе много молодых студентов. Он просил их приходить к нему на вечера каждую субботу. Он едва упросил свою жену принять молодых гостей и дать им закуску и чай.
Степанида Сидоровна, приготовив к вечеру всё, что было нужно, велела Ольге принарядиться на этот вечер немного лучше. Ольга сейчас же побежала к Катерине за советом, и перед вечером той субботы они обе заранее начали наряжаться перед большим зеркалом в доме Дашковича.
Ольга размотала свои чёрные локоны и распустила их по плечам. В ясном зеркале видны были её плечи, белые и полные, закиданные волнами чёрных локонов. Длинные ресницы и розовые веки казались чудесной оправой для глаз, которые блестели, как дорогие бриллианты, которым ещё больше света придавало пышное белое матовое лицо.
Ольга надела серьги с красными длинными, как окаменевшая капля, кораллами, отступила от зеркала и дала место Катерине. Садясь на стул, Катерина посмотрела на своё лицо, которое отражалось рядом с Ольгиным в зеркале. Контраст был очень большой! Катерина увидела в зеркале своё круглое лицо, отражавшееся словно какое-то круглое пятно, на котором трудно было узнать, где глаза, где нос и губы. Некрасивые широкие губы были как-то смяты и сморщены. Невысокий лоб покрывали локоны, светлые, как льняные, пряди. Контраст между Катерининой и Ольгиной классической головой в зеркале был такой большой, что Катерина чуть не заплакала. Сама Ольга, взглянув на сестру в зеркало, промолвила:
— Не надевай, Катерина, белого платья, потому что ты вся будешь белая, как туман. Ты очень большая блондинка. Надень наряд потемнее.
Катерина послушала и надела себе на шею нитку чёрного намиста, нарядилась в тёмное платье. Ольга оделась во всё белое, только на груди приколола пучочек красных роз в зелёных листьях.
Тем временем зала наполнялась молодыми студентами. В уборную комнату долетали слова и фразы великорусской речи, но с разными акцентами. К паннам в уборную комнату вошла Степанида Сидоровна, а за ней и Марта. Они поздоровались со своими молодыми дочерьми, и Степанида очевидно была очень рада, взглянув на свою Ольгу. Марта начала кое-что поправлять на Катерине, приглаживала некоторые локоны, раскладывала их по плечам. Матерям хотелось как можно лучше выставить своих дочерей.
В зале уже появились некоторые гости, пришёл один профессор с женой и дочерью. Ольге и Катерине было пора выходить к гостям.
Они приблизились к дверям. Гомон стал слышнее. Можно было догадаться ещё за дверями, что в зале много гостей, и всё молодых, потому что голоса вылетали из залы всё свежие и молодые.
"Не встречу ли я, случаем, его среди этого молодого общества?" — мелькнула мысль в Ольгиной голове как раз тогда, когда она должна была ступить на порог залы.
Эта неожиданная мысль так и погнала кровь к молодому сердцу. Матери вошли в залу впереди, а за ними вступили и дочери. В зале было полно молодых людей.
Самая большая группа сидела возле стола и возле софы, где на софе сидел Дашкович. Молодые люди сидели вокруг стола, близко к хозяину. Обеих панн очень поразила и вместе с тем заинтересовала картина этого общества. Им бросились в глаза всякие национальные наряды. Некоторые сербы и болгары, а больше всего недавно приехавшие, были в очень красивом национальном наряде, белых куртках, вышитых красными узорами и даже золотом. На софе сидели два молоденьких серба-монаха, красивые, как панны, с распущенными косами и в кругленьких чёрных невысоких клобучках. Один недавно прибывший болгарин всё пробовал поджать под себя ноги, но, вспоминая, что он не у себя дома, всё опускал их вниз. Чёрные сюртуки, национальные наряды, гудящий разговор, которым была полна зала, всякий акцент и всякие выговоры — всё это было такое оригинальное, было такое интересное для молодых панн, что им показалось, будто они перелетели в какой-то далёкий край, к чужим, другим людям.
Опомнившись и оглядевшись, Ольга начала присматриваться к гостям. Среди чернявых и белокурых лиц она начала узнавать некоторых студентов, которых когда-то видела возле Владимирского памятника. Ещё дальше перевела она глаза и возле стола заметила молодого панича с весёлым лицом и здоровыми зубами. Она посмотрела к софе и чуть не обомлела. Почти плечом к плечу с отцом сидел её идеал, такой красивый, такой пышный, как и прежде, когда она видела его раньше! При молодых паннах общество встало из-за стола. Дашкович подводил к Ольге и Катерине молодых студентов и рекомендовал их.
— Кирилл Петрович Кованько! — промолвил отец, рекомендуя весёлого студента, которому Ольга и Катерина подали руки.
— Павел Антонович Радюк! — промолвил Дашкович, подводя к дочери очень красивого панича, который вышел из-за стола и подошёл к Ольге.
Ольга подала ему руку, сама того не помня. Радюк деликатно поклонился ей, подал руку и немного смело пожал её, будто Ольга была его товарищем-студентом. Ольга отступила и села в кресло, а Радюк, не обращая на неё никакого внимания, снова вернулся на оставленное место и сел напротив Дашковича.
Ольга впервые так близко стояла возле милого панича, подавала ему свою руку и рассматривала его вблизи. Она почувствовала, что от этого лица на неё дохнуло таким счастьем, такой любовью, о какой ей в институтских мечтах и обожаниях даже не думалось и не снилось. Её лицо побледнело, а голова, окутанная локонами, склонилась. Она не осмелилась поднять глаза и посмотреть на Радюка во второй раз и только ухом ловила его голос.
Немного погодя Ольга успокоилась и посмотрела на Радюка. Он сидел прямо напротив неё, так что она видела его лицо и могла следить за каждым его движением.
Радюк начал разговаривать с Дашковичем, и все студенты замолчали и слушали их разговор. Видно было, что они привыкли слушать Радюка. Его голос был громкий, выразительный; он говорил горячо, с огнём; его слова лились из уст одно за другим плавно, словно нанизывались на нитку. Они говорились от искреннего сердца, не были заимствованы и вычитаны из книг. Ольга не сводила с него глаз. Она смотрела, как Радюковы глаза иногда блестели, иногда светились тише, а иногда закрывались веками и длинными ресницами, которые ложились тёмными кружками на его румяные щёки.
Радюков разговор с Дашковичем был для них очень интересен, потому что касался дела, очень занимательного для них обоих.
То был украинский народ, украинская национальность, народная литература и народный язык. Они оба будто нашли Америку и не могли нарадоваться этой новости.
Некоторым молодым студентам этот разговор уже и наскучил. Они подошли к дамам. Кованько уже давно и ухом не вёл об этом учёном разговоре, не слушал его и говорил дамам комплименты. Ольга ждала, что Радюк вот-вот перестанет разговаривать, сядет возле неё и обратит эти красивые слова и уста к ней. А Радюк всё обращался к её отцу. Отец, словно ей назло, задевал его, рассказывал ему о каком-то крестьянине Топилке. Ольга уже начала сердиться на отца, была сердита и на этого Топилку, и на эти украинские песни, и на всё.
Она встала и смело перешла залу из угла в угол как раз напротив Радюка. Он на неё и не посмотрел. Она нарочно громко заговорила с Катериной, проходя мимо него, а он всё разговаривал. Наконец она открыла рояль и ударила по клавишам весёлого вальса, а Радюк только повысил на несколько нот голос и не посмотрел даже на рояль! Ольга чувствовала, что слёзы подступают к её глазам, что она вот-вот заплачет. От его красоты она словно обомлела и уже хотела с досады стукнуть крышкой рояля, как Радюк встал вместе с Дашковичем и подошёл к роялю. Тогда она сильнее и громче заиграла. Её попросили спеть.
— Не поёте ли вы, случаем, народных украинских песен? Я бы очень просил вас спеть какую-нибудь украинскую песню! Я люблю всякую музыку, но как только услышу один аккорд народной песни, мелодичной и глубокой, то вся моя душа тревожится до самого дна! Эта мелодия, как огонь, пронимает меня до самого сердца, до души. Я так и слышу в этой песне всё горе украинского народа, пережитое за тысячу лет! — промолвил Радюк Дашковичу.
Ольга посмотрела на него и всё ему простила. Она попросила прощения, что не умеет петь ни одной украинской песни. Начав тихо аккомпанировать, она запела французский романс, в котором не было ни музыки, ни мелодии. Романс был даже странный. Однако Ольга имела очень красивый голос и пела неплохо. Все хвалили её, кто искренне, а кто и неискренне. Только Радюк не похвалил, ещё и сказал, что сельская украинская песня в десять раз лучше и поэтичнее всяких романсов, и при этом вспомнил чудесный Галинин голос и её песни.
Некоторые гости начали просить Катерину спеть. Катерина отказывалась, однако села и спела русский романс, немного лучше французского. Её голос и в самом деле был очень хороший, лучше, чем у Ольги, однако её меньше хвалили и благодарили.
Тем временем Радюк начал прощаться. Он попрощался с хозяином и хозяйкой и потом подошёл к Ольге. Она посмотрела на него удивлёнными глазами, потому что не ожидала, что он уйдёт, едва обратив на неё внимание. Радюк смело подал ей руку и взглянул в лицо. Только теперь впервые он понял, что от её лица, красивого и молодого, дохнуло на него чем-то необычайно милым! Блестящие глаза и свежие уста поразили его так, что он не знал, что делать, засуетился и снова, во второй раз, зачем-то пожал её руку.
— Чего так торопитесь домой? — спросили его вместе Степанида и Марта.
— Извините! Нет времени. Надо ещё занести кое-какие книги знакомым студентам в академию, потом забежать в университет, потом к себе на квартиру, а оттуда сегодня надо бежать на Липки [64].
— Просим не забывать нас! — промолвили ему Дашкович и Степанида Сидоровна.
— И чего ты летишь? Разве здесь хата не тёплая, люди не добрые, девушки не красивые? — тихо шептал Радюку на ухо Кованько, улыбаясь как-то своими широкими зубами, а не губами.
А Радюк уже в одно мгновение оказался на улице, держа под мышкой книги.