Кони уже приближались к бахче, уже можно было видеть по краям бахчи словно рамы из длинных тыквенных плетей, где между листьями поворачивались боками длинные и круглые белые тыквы, будто волы на пастбище. Потом открылось поле, словно застланное клетчатыми платками, где зеленели мелкие, как тюль, арбузные плети, где блестели в светло-зелёной листве жёлтые дыни, зеленели и белели большие арбузы. Все журбанские бахчи люди засевали вместе, чтобы легче было стеречь от воров; потому-то они и занимали степь, сколько можно было окинуть глазом.
Бахчевник сидел возле куреня и что-то строгал стругом. Уже можно было различить, как его локти разом отодвигались назад, как он тянул к себе струг, как на руках мелькали рукава белой рубахи.
— Знаешь что, сынок! Давай проверим, хорошо ли Онисько сторожит бахчу? Пойдём напрямик через бахчу, будто крадём свои арбузы, а погонщик пусть едет прямо к куреню.
С этими словами отец соскочил с воза, а за ним и сын. Они закрались за кукурузой и начали будто бы искать арбузы. Онисько сидел и не оборачивался. И вдруг оба они увидели, что прямо на них через плети летит рябой пёс, так что пыль поднимается за ним. За Рябком рысцой бежал Онисько.
— А чего вам надо, такие-сякие! Вот я вам дам средь бела дня лезть на бахчу! Джий! кыс, кыс! джий! уджга, Рябко, уджга! — травил дед и всё ругался. А Рябко бросился стремглав на молодого Радюка и вцепился зубами ему в сапог. Собака была злая, как гадюка, и совсем одичала в степи. Радюк дёрнул ногой, а Рябко вцепился зубами в каблук, словно пиявка. Он махал ногой, а Рябко волочился следом за ногой по бахче, так что плети вокруг запутались. Отец бросился защищать, вырвал с корнем большой куст кукурузы и лупил собаку по спине. Рябко грыз ботву своими страшными зубами на куски.
— А чего вы тут ходите! — крикнул Онисько и... руки опустил, узнав хозяина.
— Это вы? Вот, боже мой! Только меня утомили. И надо же было вам идти сюда! Господи! Будто вам тропинки нет. Словно маленькие. А я думаю, что воры. Тут недалеко шлях. Ходит много чумаков, и москалей, и всякого народу.
— Да это мы, дед, правду у вас проверяем! — сказал сын.
— Непременно надо было! И придёт же, господи, в голову! Не покалечила где собака? — сокрушался седой бахчевник. — Да и потоптали же вы много плетей! Ей-богу, словно маленькие.
— Не сердитесь, дед! Мы вам привезли магарыч! — сказал молодой Радюк.
Все они пошли к куреню, перепрыгивая через густые плети, словно переходили через реку, прыгая с камня на камень. Рябко уже ласкался к наймиту, виляя хвостом, а на хозяев всё рычал и скалил белые зубы.
— Есть ли, дед, спелые арбузы? — спросил молодой Радюк.
— Дыни уже давненько показались, а арбузик — может, и найдём.
Онисько быстро потрусил на бахчу и принёс большой арбуз. Арбуз с одного боку был совсем белый, потому что Онисько закопал его в пашню, ещё и сверху присыпал сухой ботвой, чтобы, случаем, кто не украл первого арбуза. Взяв складной нож, что висел на привязи у пояса, Онисько разрезал арбуз надвое. Арбуз был спелый и красный, как жар. Онисько с гордостью подал арбуз панам, как подают трофеи, добытые на войне.
— Спасибо, дед, спасибо! — благодарили паны. Молодой панич порезал арбуз на ломти и положил на траву. Ломти распались, и изнутри выпала красная сердцевина. Все сели на землю и съели целый арбуз дочиста!
— Теперь, дед, давайте дынь или чего-нибудь ещё? — говорил панич.
— Э! Где уж после арбуза да дыни! Надо было сперва есть дыню, а потом арбуз, — промолвил дед и вынес из куреня большую жёлтую дыню. Молодой Радюк разрезал дыню; семена не вытекли, а выпали длинными слипшимися рядками, — примета, что дыня была не простая, а дубовка. В воздухе разлился аромат. Скоро от этой дыни не осталось и кусочка.
— Теперь и за работу можно браться! — промолвил дед важным тоном, оборачиваясь к паничу. — А ну-ка, панич, носить дыни да выбирать огурцы!
— Если ну-ка, так ну-ка! — сказал панич. — Давайте, дед, торбу или мешок, я вам помогу выбирать огурцы.
— Куда вам там выбирать! Это я так только шучу, — сказал дед немного мягче.
— Что вы, дед! Думаете, я к работе неспособен?
— Сидите да лучше люльку курите!
— Э! Теперь, дед, иное время настало на свете. Хватит уже панам сидеть, сложив руки! Надо и панам за работу браться, разделять труд с простым народом, а вам надо тянуться к книгам, к науке. Когда поделимся мы трудом и наукой, вот тогда на свете всем хорошо будет.
— Может, и будет! Дай бог! А вы всё-таки ложитесь возле куреня да курите люльку.
Молодого Радюка задели дедовы шутки. Он взял мешок, привязал верёвку к одному ушку, а другим концом привязал к завязке и накинул себе через левую руку на плечо, как обычно делают, выбирая огурцы.
— Так наденьте же рукавички, а то руки поколете! — шутил дед.
— Не бойтесь, не поколюсь!
— Но снимите сапоги, а то совсем вытопчете этими каблуками плети!
Молодому Радюку пришлось снять сапоги, и он пошёл на бахчу в одних носках. Он начал переворачивать плети, а они жалились, словно жгучая крапива. Некоторые огурцы были покрыты колючками и кололи его нежные руки. Радюк набросал много огурцов в мешок, и тяжесть начала нагибать ему шею. Верёвка резала плечо, словно острое жало ножа. Радюку приходилось перекидывать мешок с плеча на плечо. А верёвка всё-таки тёрла, а потом начала жечь. Под горячим небом, на горячей, как жар, пашне ему было тяжело, как в бане; спина начала страшно болеть. Пот лился с него, как вода, и капал на зелёные плети.
— Да хватит уже вам выбирать! Высыпьте огурцы на траву да ложитесь в холодке. Видите, сколько я навбирал следом за вами!
Радюк посмотрел на деда, а у деда в мешке было больше огурцов, чем у него!
— Как же много вы пропускаете! Не разгребаете хорошо плети. Когда сбили оскомину, то ну её, эту работу. Ложитесь на бок да читайте книжечку!
Молодой панич и в самом деле подумал: ну её, ту работу в такую жару! Он впервые, шутя, попробовал, какая тяжёлая простая работа.
— Ой, спина болит! — крикнул он, ложась в холодке и швырнув мешок на траву.
— А что бы вы сказали, если бы вам пришлось нажать копу ржи в такую жару? — спросил дед, улыбаясь.
— Не знаю, что бы я сказал. Лучше я, дед, пойду срывать спелые дыни!
— Возьмёте простую работу, а мне отдадите книжки? А если правду сказать, то это ещё игрушка, а не работа, — говорил дед.
— Подождите, дед! Как отдохну, помогу вам носить дыни. Но зато вы мне споёте песен. Хорошо?
— Куда уж мне, старому, до песен! Пусть молодые поют. Я уже своё отпел!
Молодой Радюк, отдохнув, пошёл рвать дыни. Он складывал их в тот же мешок, а проклятая верёвка снова резала его, словно серпом, в плечо. Он подложил платочек, но верёвка натирала и через платочек. Тогда он вернулся к куреню.
У него в спине сводило судорогой. Радюк понял, какая тяжёлая чёрная работа у простого народа.
— Панич! А подложите и мне платочек под верёвку, чтобы не натирало! — крикнул дед, смеясь.
Тем временем дед и наймит выбрали огурцы, ссыпали их в кучу на траве, сорвали спелые дыни и снесли к куреню. Онисько нашёл аж десять спелых арбузов, у которых возле хвостика кудрявая вязь подсохла. Кучи зелёных огурцов, жёлтых дынь, арбузов всякой масти веселили глаза и старого Радюка, и молодого. Вокруг куреня запахло дынями, пшеничкой, огурцами, и тонкие запахи далеко расходились в тёплом воздухе. Дед собрал шелуху и отнёс её далеко в степь, чтобы не повадились на бахчу козявки, зверьки да осы.
Наймит запряг коней и положил на воз несколько арбузов и дынь. Отец сам быстро покатил домой, а за остальным приехал другой наймит простым возом. Молодой Радюк не поехал домой с отцом, а остался до вечера на бахче.
Надвигался вечер. Солнце уже не пекло косыми лучами; на дворе было тепло, как в хорошо натопленной хате. От кукурузы легла по бахче тень длинными рядами. Кони паслись по степи торопливо; им не докучали мухи и оводы. Молодой Радюк разделся и разулся. Он даже снял картуз и жилетку, словно одежда давила его среди вольной степи. Солнце спустилось, будто легло на степь, и начало задвигаться за зелёное море. Молодой Радюк проводил глазами солнце до последнего луча и задумался. На дворе начинало смеркаться. Онисько зажёг костёр из сухого бурьяна. Густой дым поднялся, повалил и согнал мошкару в сторону.
— Не хотите ли, дед, моего табаку? — промолвил Радюк, закуривая папироску.
— Так и дайте, коли имеете!
Дед насыпал табаку в свою зелёную люльку и начал попыхивать одним краем рта, не выпуская из другого края рта чубука.
— И курите же вы, панич, чёрт знает что! Да это вода, а не табак! Ничегошеньки не чувствую! Ей же богу, не чувствую!
И дед плюнул в сторону, потом вытащил из кармана кисет со своим табаком и задымил махоркой так, что Радюку пришлось отступить и сесть подальше.
— Дед! Я слышал, что вы знаете всяких песен, да ещё и очень давних? Не спели бы вы мне, а я бы записал вот в эту книжечку? — сказал Радюк.
— А вам зачем это понадобилось? — промолвил дед тихо, взглянув косо на Радюка.
— Да так.
— Если так, то пусть и будет так... — промолвил дед, сердито взглянув на книжечку.
— Я слышал, что вы, дед, знаете всяких сказок?
— Разве я старая баба, чтобы сказки рассказывать! — промолвил дед ещё сердитее.
Дед очень не верил паничу и почему-то боялся этой книжечки. Он видел такие книжечки в тяжёлую пору своей жизни, когда его сына забирали в рекруты, когда его гоняли на барщину и записывали барщинные дни.
— И зачем, панич, вам понадобились наши песни да сказки? Вы народ учёный, грамотный.
— Вы, дед, человек старый, так поймёте меня. Я человек учёный, и мне очень интересно знать всё, даже песни, да ещё и стародавние, казацкие.
— О, казацких песен я много знаю! — сказал дед, не выдержав.
— Видите, дед, теперь уже пишут книги сельским украинским языком, так и сельская речь, и сельские песни стали очень нужны для учёных людей.
— Может, и правда; может, оно и так! Не знаю! Вы грамотные; вы больше меня знаете.
Видя, что дед немного уступает, Радюк вытащил из кармана несколько маленьких книжечек и нашёл среди них те, где были Шевченковы произведения. Он нашёл Шевченкову "Наймичку" и начал читать. Не впервые он читал крестьянам украинские произведения Вовчка и Шевченко и знал, что ни одна поэма не доходит так до сердца, как "Наймичка".
— Видали! Ей-богу, по-нашему написано! — аж крикнул наймит, лёжа животом на траве.