В садике было много цветов. Кусты сирени и роз разрослись под заборами и закрывали их вокруг от глаз. Дорожки были чистые и посыпанные песком. Ольга долго ходила по саду, нарвала пучок цветов. На свежем воздухе быстро обсохли её институтские слёзы. Солнце начало припекать ей голову. Она начала скучать, привыкнув в школе к обществу молодых подруг, и вышла из сада во двор. Там погонщик чистил конюшню.
— Пфе! — аж фыркнула Ольга, взглянув на такую прозу, и побежала домой, чуть не наткнувшись на корову. Она вошла в покои, и снова её охватила прозаическая, будничная жизнь. Ольга начала скучать и побежала через улицу к Екатерине.
Екатерина сидела с матерью и шила сорочки для маленьких сестёр. Ольга стремглав вскочила в покои с красными глазами.
— Ты, Ольга, всё ещё рыдаешь по институту? — спросила её Екатерина.
— Неужели ты так быстро забыла его? — в свою очередь спросила Ольга. — Какая же ты прозаическая!
— Забыла, потому что и помнить-то не о чем; а плакать и вовсе не по чему.
— А мадам Турман? А маркиза де Пурверсе? — спросила Ольга.
— Пусть себе будут здоровы, — проговорила Екатерина так спокойно, словно всё это было давно минувшим.
— Неужели тебе не жаль таких добрых людей?
— Может, они и добрые, только не для меня, — сказала Екатерина. — Сказать по правде, я совсем не обожала их; они мне даже надоели своим чванством, своей ложью про послов и про свою небывалую аристократическую родню.
— Но ведь их обожал весь институт!
— Может, и весь, только не я, — тихо сказала Екатерина, примеряя сорочечку на маленькую сестру.
— Вот уж я никогда с тобой не соглашусь! — сказала с досадой Ольга. — Как быстро ты впала в прозу! Какая ты стала чёрствая!
— О, я хочу поскорее выбить из головы институтский романтизм, — сказала Екатерина.
— Пойдём хоть поиграем в четыре руки, потому что мне так тяжело, так тяжело на сердце! — сказала Ольга, тяжело вздохнув.
Сёстры сели за рояль и начали разбирать новую пьесу, часто останавливались, высчитывали такт, рассуждали, мучились и в конце концов сказали: довольно! Одна сваливала вину на другую, и скоро они увидели, что обе не вынесли из института путного понимания музыки! Они утомились и бросили играть.
— Довольно с нас этой поэзии! Давай снова приниматься за прозу, — сказала Екатерина, снова садясь за шитьё.
— Что же мы теперь будем делать? — спросила Ольга.
— Будем обедать, а после обеда пойдём гулять в Царский сад, и уже не в институтских платьях.
— А в какой одежде мы пойдём в Царский сад? — спросила Ольга, очень желая нарядиться в длинный наряд, в который она ещё отродясь не одевалась.
— Для меня всё равно, во что бы ни одеться, — сказала Екатерина.
— Сердце! Душечка сестричка! Приходи к нам, будем наряжаться вместе! — просила Ольга, и её мысль развеселилась от того, как она будет одеваться в длинное платье.
После обеда Ольга и Екатерина начали наряжаться в длинные платья, долго вертелись перед зеркалом и к вечеру вышли со своими матерями гулять. Им было очень неудобно идти в длинных платьях, у которых шлейфы путались и мешали им ходить. Обе они говорили по-французски. Им было странно, что они идут просто по улицам, между всякими людьми, которые сновали рядом с ними и иногда не уступали им дороги. Один мещанин нечаянно толкнул Ольгу в локоть на тротуаре.
— Ох, беда мне! Какое мужичьё! Какие киргизы! — пищала Ольга, обращаясь к матери, которая шла следом за ней. Жадными глазами молодые девушки оглядывали прохожих, словно видели их впервые. Они повернули на гору к памятнику князя Владимира [51], где вечером гуляло очень много людей. Выйдя на высокую гору, они стали прямо напротив памятника, чтобы немного перевести дух. Над самым краешком горы стояли рядами гуляющие люди и смотрели на широкую картину, которая полотном расстилалась почти под самыми ногами. Внизу был спуск с Крещатика на Подол, по которому вереницей ехали экипажи, рядами шли и на гору, и с горы прохожие. Ещё ниже вилось шоссе над самым днепровским берегом, прячась за высокой горой к югу. И там тянулись экипажи и простые воловые возы. Ещё ниже протекал широкий синий Новый Днепр под самым Подолом. На Днепре стояли и плавали барки, плоты. Плосковатые широкие островки, поделённые протоками и рукавцами, зеленели лозами и сенокосами. На них целыми купами желтели, синели и краснели луговые цветы. За Днепром, за белой полосой песка, во все стороны чернели боры до самого края горизонта, насколько можно было достать глазом, едва поднимаясь в далёкую Черниговщину. Ближняя полоска леса была зелёная, дальняя полоса была синяя, а ещё дальше синел и чернел лес, будто накрытый тонким синим покрывалом, и сливался с синим небом. К северу от Владимирова памятника глубоко внизу лежал Подол с церквами и золотоверхими монастырями, далеко врезаясь плосковатым клином в Днепр. К югу от памятника поднимались горы, где был раскинут Царский сад, а под горой, в глубоком овраге, у самого шоссе, стояла высокая колонна старого памятника Владимира. Солнце пряталось за межигорский бор, который от этого стал ещё чернее, а далёкие озерца на оболони под тем бором и речка Почайна [52] горели, словно растопленное золото. На этой картине блестели всякие краски, какими только можно было её раскрасить: там было и синее небо, и синий Днепр, и белая полоса песка, чёрные боры и зелёная оболонь, и зелёные островки, и красное небо на закате, и красная, как жар, вода под чёрными межигорскими борами. Суда на Днепре, экипажи и прохожие на шоссе, на спуске, на подольских улицах — всё это давало жизнь той большой картине и сгоняло с неё мёртвый покой природы.
Вечер был тихий и ясный. На тротуаре, которым были обвиты самые края гор, обсаженных тополями, рядами стояли гуляющие люди и любовались чудесным видом. Степанида и Марта тоже стояли с дочерьми прямо напротив памятника. Кто только выходил на гору, тот смотрел на молодых панн, а больше всего на Ольгу. Ольга уже хотела обернуться, чтобы взглянуть на свой институт, на то окно, где прошли её детские годы, но не успела она найти того окна, как её поразила очень оригинальная картина возле памятника.
На широких и высоких ступенях пьедестала сидели рядами молодые паничи. Это были студенты университета. По их бледным лицам и очень весёлым глазам, по их весёлому разговору и шуткам нетрудно было догадаться, что эта компания только что закончила экзамены и, вероятно, закончила счастливо. Расположение их фигур на ступенях было очень свободное и оттого очень грациозное. Кто-то почти лежал, кто-то сидел, поджав ноги, кто-то вытянул их во всю длину. Некоторые поснимали картузы и разбросали их по ступеням. Большая половина из них курила, лузгала семечки, грызла орехи, осыпая шелухой чугунные ступени и траву.
Ольга обернулась, увидела эту гурьбу и повернулась к матери, проговорив: "Пфе! Как свободно держат себя студенты!"
— Пфе! — сказала и Екатерина.
— Пфе! Словно институтки младшего класса! — добавила Ольга.
— Нет на них нашей маркизы! — пискнула Екатерина.
— Наша молодёжь так распустилась, что и ходить по улицам небезопасно! — проговорила Марта Сидоровна.
— Ещё и семечки лузгают! Ты только посмотри! Словно сельские парубки! — прибавила Степанида.
— Мама! Какая шляпа на одном студенте! Провансальская или тирольская? — аж крикнула Ольга.
— Да где там! Это украинский брыль, мужицкий! — сказала ей мать.
— Пфе! Мужицкий! А я думала, что тирольский, — проговорила Ольга.
— Если бы тирольский, то ещё ничего! — снова прибавила Степанида с философской миной.
— Мама! Что это на одном студенте? Такая одежда, как на мужиках! — аж крикнула Ольга. — И такие широченные...
Ольга не осмелилась назвать эти широченные шаровары и остановилась.
— Это мужицкое украинское убранство, — проговорила Марта Сидоровна. — Бог знает, что будет дальше! Скоро нельзя будет по улицам ходить! — сказала она, тяжело вздохнув, словно на улице её ждала смерть от этой украинской свиты и брыля.
— Но они едят на улице! — крикнули обе институтки. — Ой, mon Dieu! (Мой боже! (франц.) Вот бы увидела наша маркиза! Поедем в институт и всё чисто расскажем! Вот смеху-то будет!
Немного ужасаясь демократической группе молодых паничей, обе панны, однако, в душе любовались ею и любовались счастливыми и весёлыми молодыми лицами. Они сами так недавно окончили экзамен, окончили институт; так недавно гуляли на вольном свете, что эта весёлость приставала к ним, переливалась в их души. Им обеим захотелось примкнуть к этой гурьбе, весело поговорить, пошутить, но институтская наука маркиз парализовала их души, подавляла молодую потребность молодого сердца и всё наводила их на мысль об институтской дисциплине.
Ольга остановилась взглядом на одном лице, перевела глаза на другое, на третье. Для неё было мило каждое молодое лицо. Она миновала одно полное, щекастое лицо с весёлыми глазами, с широким ртом, с невинным смехом на губах. Это лицо будто говорило: "И зачем мне вся эта красота картины, что расстелилась внизу, это небо и земля, эти люди! Хоть бы они сквозь землю провалились, мне было бы всё равно! Я бы их выменял на одну хорошую сигару!"
Ольга миновала и это лицо и остановилась глазами ещё на одном: это лицо было молодое, румяное, выразительное, его рамой охватывали чёрные кудри.
Только Ольга взглянула на эти высокие чёрные брови, только присмотрелась к чёрным глазам, как сразу поймала самим сердцем, самой душой их луч. Её молодая голова аж закружилась. Она едва устояла на ногах и только постыдилась сесть на обтёсанные камни, положенные рядком возле тротуара.
Молодые паничи со ступеней смело оглядывали панн, которые проходили мимо них. Они не пропустили и институток. Всем им бросилась в глаза Ольга своей красотой, своими чёрными локонами и блестящими глазами. Несколько из них встали и побежали наперерез позади памятника. Среди них был и тот панич с широким лицом. Они раз прошли возле них, потом, когда дамы двинулись с места, снова забежали вперёд и пошли им навстречу. Ольга и Екатерина видели эти манёвры, но не видели среди паничей тех высоких бровей и чёрных кудрей.
Весёлая группа молодых студентов поднялась с пьедестала памятника, словно стая птиц, и зашагала с горы по крутым дорожкам, выложенным кирпичом. Студенты перебежали через спуск и побежали ещё ниже, к старому памятнику, так быстро, что их брыли и картузы только мелькали. Они сбежали на шоссе, и большая половина села в лодки.