Ещё выше выехала балагула на гору, и с той горы стали видны все Сегединцы, рассыпавшиеся на двух вершинах и в долине вдоль двух больших прудов. Дашкович чувствовал, что в его уже немолодом сердце зашевелилась радость школьника, который возвращается из школы в родной дом. Это чувство обвеяло его словно ароматами ранней весны, запахом белого цвета вишен, черешен, ряста и молодой первой травы.
Долго катилась балагула с горы и съехала на широкую плотину. В конце плотины, под вербами, стояла знакомая мельница, почерневшая от непогоды. Колёса и теперь крутились так же, как во времена Дашковичевой молодости, даже так же на чёрных колёсах блестело несколько новых белых лопастей, будто заплат. На высокой вершине, на выступе, прямо против плотины белела церковь с пятью куполами. Один пруд, большой, почти на две версты, охватывал эту вершину почти со всех сторон, а другой, ещё больший, по другую сторону, разливался круглым озером среди немалых зелёных гор. У самого пруда, у края левады, на холмике стояла другая церковь с одним куполом и высокой колокольней. Кони повернули улицей к той церкви и въехали во двор священника. Старый седой священник вышел на крыльцо и сперва не узнал своего сына.
— Это ты, Василий? — спросил старый отец, близко приглядываясь к сыну, и чуть не дотронулся до его лица.
— Добрый вечер вам, батюшка! Это я! Неужели я так постарел, что вы меня не узнали? — спросил Дашкович, целуя отца в руку, а потом целуясь с ним в губы. Отец трижды благословил своего сына и всё приглядывался к нему.
— Чего ты, сын, стал такой бледный да худой? И глаза у тебя как-то затянуло. Может, у тебя какая недогода или в чём недостаток? Или, видно, это наука тебе глаза затянула?
— Старость приходит, батюшка! Такая уж человеческая доля.
Сын приглядывался к отцу, который уже стоял одной ногой в могиле. Глаза его смотрели как-то очень спокойно, равнодушно, а лицо уже сморщилось и будто припало землёй между глубокими морщинами; его голова и борода были белы, словно вишнёвый цвет.
Они вошли в дом. Покои были очень старые: в них пахло трухлявостью. Сын увидел, что в комнатах ничего не изменилось со времён его детства. Светлица со сволоками, с образами была такая же, как и несколько десятков лет прежде. В комнате стояла та же большая зелёная скрыня, стеклянный шкаф; была та же длинная лежанка, печь из зелёных изразцов, та же кровать. Осмотрев дом и сени, Дашкович потом вышел в сад. Здесь природа властвовала во всей своей силе. Там, где когда-то Дашкович своими руками сделал цветники, где он когда-то сеял астры и левкои, теперь росли калачики и лопух. Чернобыль дорос уже до самого дома и заглядывал в окна. Яблони и черешни росли и усыхали, пускали молодые побеги как хотели, среди густых бурьянов. Дереза набежала, как татарская орда, аж до середины сада. Всё зарастало, как зарастала и умирала сама человеческая жизнь в усадьбе.
Дашкович пошёл посмотреть на хозяйство старого отца. И там он увидел, что всё осело, всё разрушалось. Рига была ободрана. На кучах соломы и мякины, где когда-то стояли большие скирды и стога, уже росла крапива. Дашкович видел, что природа уже была готова поглотить самый след того гнезда, откуда он вылетел на свет. Ей нужно было сделать ещё несколько шагов, и он не узнал бы и следа родной усадьбы. Ему стало тяжело и грустно на душе.
Сын поговорил с отцом и увидел, что старому уже всё равно до этого света. Разговор даже утомил старого человека.
К вечеру Дашкович пошёл знакомой улицей посмотреть на село. Там шевелилась жизнь не глубокая и не широкая, но живая, живая, рабочая жизнь села в горячую летнюю пору! Жнецы весело возвращались с поля; девушки шли целой гурьбой и свежими голосами пели песню. За ними шли парни и задевали их шутками. Смех и шутки, весёлые слова и грустные песни лились потоком, будто люди не работали, а где-то гуляли целый день. Где-то недалеко женщины спорили и бранились из-за огорода, стоя за плетнями. Косари затянули песню так громко, что аж эхо пошло над прудом. Вот и стадо пустилось с поля в село и заглушило песни, и смех, и шутки, даже звонкую, как колокола на колокольне, женскую брань. Село закричало, заклокотало тысячей всяких голосов, зашумело, как лес на сильном ветру.
Дашковича поразила такая кипучая, подвижная жизнь украинского села. После города, после кабинета, после философии всё это показалось ему таким новым, таким самобытным, таким живучим, что он сам себе казался мертвецом среди тысячи пульсов сельской жизни. Ему пришла на мысль большая улица в большом городе, где тоже кипит, пусть и более высокая, иная, но всё же такая же живая жизнь.
Дашкович шёл посреди улицы, задумавшись; вдруг в эту улицу словно посыпалось стадо! Впереди бежали, торопясь, свиньи, потом — овцы, а затем важно шли круторогие волы и коровы. Стадо бежало прямо на него и не думало сворачивать перед философом. Он отступил к плетню, но тяжёлые рогатые животины, не привыкшие уважать учёных людей, шли прямо на него. Улица была узенькая, и Дашковичу пришлось взобраться на плетень и совсем не по-философски прыгнуть в сад. Высокая крапива достала ему до ушей и обожгла лицо. Он через плетень смотрел на улицу, где девушки и молодицы загоняли домой скот и овец, таща непослушных овечек за шеи во дворы. Густая пыль легла на сад, и у него сдавило в груди. Дашкович хотел перелезть через перелаз в другой сад, но тут на него напала злая собака, какие бывают в сёлах. Собака прыгала на перелаз и доставала до его полы. Философ сидел на перелазе, пока не прибежал мужик с дубиной и не прогнал собаку.
Через сад, через небольшую пасеку Дашкович вышел на левады, что тянулись к самому пруду. Чудесная зелёная ботва на огородах притягивала взгляд, аж блестела под косыми красными лучами солнца. Дашкович пошёл через левады на длинную косу, которая клином далеко вдавалась в пруд. Вся коса была покрыта садами, а вдоль воды — густыми вербами. Под теми вербами не было ни тростника, ни камыша. Вода была чистая. Песчаное дно светилось и желтело. Место это было очень хорошее для купания. Девушки с вёдрами бежали к берегу за водой и пели песни, перебегая Дашковичу дорогу.
— Добрый вечер, девушка! Что ты несёшь? — спросил Дашкович, шутя, у одной чернявой девушки.
— Доброго здоровья! — тихо отозвалась девушка, и её лицо так и вспыхнуло стыдливым пламенем. Она пошла дальше и слова больше не сказала.
— А ты, девушка, что несёшь? — спросил он у другой, ещё более красивой девушки с длинной чёрной косой и карими глазами; и она шла с вёдрами на коромысле.
— А разве не видите! Морковь! — смело сказала девушка, и будто серебро посыпалось и зазвенело о хрусталь, так зазвенел её чудесный голос.
— А где же ты набрала той моркови?
— В колодце нарвала! — сказала девушка и засмеялась так, будто соловей защебетал. Она отступила, может, на два шага и начала весёлую песню таким голосом, какой бывает у первоклассных оперных артисток. Дашкович остановился и слушал, слушал, пока девушка не зашла за вербы, а её голос всё лился и звенел, так что отзвуки шли по садам. Его потянуло вслед за этим голосом: такая была в нём чарующая сила, такая была чудесная эта песня! Он пошёл под вишнями, возле верб, и увидел, как сквозь редкие ветви вишняка зачернела роскошная коса, закраснели хорошие бусы на шее. Дашкович узнал чернобровую смелую девушку. Она замолчала, стояла с вёдрами и тихо разговаривала с парнем. Парень был молодой и красивый. Дашкович видел только его чёрные резкие брови, очень ясно черневшие на лице среди зелёной листвы. Девушка стояла, склонив голову, а правой рукой всё зачем-то перебирала на шее ряды бус; её щёки будто пылали огнём, и она всё опускала глаза долу. Вечернее солнце обливало тихим светом молодую счастливую пару, говорившую о любви. Лицо девушки краснело против солнца, как пион, а парень всё что-то говорил тихим голосом и не сводил глаз с её лица. Привядшее сердце Дашковича как-то радостно зашевелилось; он любовался этой парой, этим ароматом сельской любви, который напоминал ему запах зелёного степа и степных цветов. Он легко вздохнул и пошёл к пруду, перескочив через перелаз. На самом конце косы, что будто плавала на пруду с домами и садиками, он искупался. Погожая вода была чистая и здоровая. На дне в воде белел песочек. Над его головой висели зелёные ветви верб и бросали тень на воду. Свежий и весёлый, набравшись жизни и свежести из самого источника и глубины природы, Дашкович возвращался назад, а перед его глазами всё маячила счастливая румяная девушка и чернобровый парень.
Вот идёт он мимо одного дома. Слышит вдруг: в том доме кто-то очень кричит. Это был женский крик. Молодая женщина кричала так страшно, словно её пытали. Дашкович очень испугался. Его взяла жалость, и он вошёл в тот дом.
Посреди дома стоял здоровый, всё-таки знакомый ему мужик, Остап Дубовой, и бил верёвкой свою жену. Женщина визжала, проклинала его и только съёживалась в углу да защищалась голыми руками. На руках были видны синие и красные полосы от верёвки, её очипок валялся на земле, коса рассыпалась по плечам. Она кричала не своим голосом, а муж бил её, куда только попадал. Она бранилась и осыпала его дурными словами. Довольно большие дети гурьбой сбились в другом углу аж на полу, визжали и голосили. Муж, как зверь, махнул верёвкой по детям, топнул на них обеими ногами и проклинал, чтобы их живьём земля поглотила. Женщина бросилась защищать детей, схватила мужа сзади за чуб обеими руками.
Дашкович начал уговаривать Дубового, а разъярённый мужик начал его бранить: "Не суйся, пан, не в своё дело! А то я и тебе дам такой же взбучки! Я тебе в зубы смотреть не стану!" И профессор увидел, что лучше поскорее убежать из дома. Выйдя во двор, он видел, как женщина и дети, улучив момент, стремглав бросились из дома и спрятались по бурьянам, как цыплята прячутся от коршуна.
Уже Дашкович миновал дом Дубового, перешёл через два сада, через две левады, а та страшная картина не сходила у него с мысли. Ему так захотелось ещё раз посмотреть на счастливую пару, стоявшую под вербой, налюбоваться счастьем любви молодой девушки и хоть немного согнать с души грусть.
Только он стал под той самой вербой и увидел ту же девушку с парнем, как смотрит — там стоит ещё какой-то второй парень и всё поглядывает на молодую девушку и молодого хлопца. Тот парень всё крутил свой длинный ус и всё смотрел злыми блестящими глазами на девушку.