— Прощай, Соломия!
— Прощай, Роман! А будешь теперь чаще выходить к нам гулять на улицу?
— Хоть и каждый вечер, лишь бы только ты выходила. А если ты не выйдешь, то для меня и звезды светить не будут. Прощай, Соломия! Доброй ночи тебе!
Роман пошел с Денисом через выгон. Черная ночь уже покрыла землю. Выгон чернел, словно вспаханное поле, а небо на западе еще немного тлело и просвечивало насквозь, будто за селом, за горами, где-то догорал пожар.
Денис был уже немолодой парень, такой же, как Роман. Он отбывал воинскую повинность, и его отпустили на срок домой. Он учился в школе вместе с Романом и дружил с ним еще с детства, хотя по характеру был совсем не похож на Романа. Денис был живой, проворный; парень из него вышел крутой нравом, запальчивый, непокорный и непослушный. Он не мог ни у кого пробыть и полгода на службе, потому что не любил покоряться; даже не всегда слушал своего отца, а о матери и ухом не вел. Денис часто смеялся над Романом, что тот слушает мать, все ходит в церковь, поет и читает на клиросе, не ест скоромного в пост. Еще когда они оба учились в церковной школе, батюшка давал им читать Евангелие и всякие церковные книги, а потом велел рассказывать о том, что они прочитали. Роман сразу душой пристал к этим книгам, любил их читать и подробно рассказывал потом в школе то, о чем читал.
Денис брал книги у батюшки, с неохотой читал пятое через десятое и не мог толком рассказать то, что задавал ему батюшка. К этим книгам у Дениса не лежало сердце. Батюшка рассердился на Дениса и перестал давать ему книги.
— Ну что, Роман? Нависла тебе на глаза Соломия… Осенью будешь меня в бояре просить, — сказал Денис.
— Может, и правда осенью буду просить. Пора бы уже и мне жениться. Долго я все оттягивал; уже и мать пристает, чтобы я женился, но как-то мне ни одна девушка до сих пор не запала в глаза. А эта проворная Соломия совсем голову мне заморочила.
— И ты думаешь справлять такую пышную свадьбу, на которой гуляют и пьют три, а то и четыре дня? — спросил Денис.
— А кто его там думает! Будь по-моему, я бы справлял ее только один день — в воскресенье. Как посватаю Соломию, так и скажу Соломииным отцам, чтобы играли свадьбу только один день — в воскресенье, — сказал Роман.
— Конечно так! А то пьют в воскресенье, пьют в понедельник, во вторник…
— Да еще иной раз и в среду, и в четверг. Да выдумали какую-то даровщину: надарят две курицы да гусыню, а выпьют шесть или восемь ведер водки, — отозвался Роман.
— Да выедят кадку капусты и кадку соленых огурцов, потому что им с похмелья кислого хочется, — сказал Денис.
— Да съедят мешка три хлеба, да пропьют рублей тридцать или и сорок. У меня на свадьбе ничего этого не будет. В понедельник спрячут молодую, выпьют по чарке — и домой! — сказал Роман.
— Вот так же и я сделаю, когда буду жениться, — сказал Денис, прощаясь с Романом возле его двора.
Роман пошел спать в клуню, лег на засторонке и долго не мог заснуть. В его ушах звучали девичьи песни; ему будто слышались голос и смех молоденькой Соломии. Вокруг него словно разливались запахи мяты и полных гвоздик, будто Соломия стояла где-то здесь недалеко, украшенная рутой, мятой и гвоздиками.
"Завтра скажу матери, что думаю засылать старостов к Соломии. Не знаю, что скажет старый Филин Чечет. Но он дружит с матерью… Как сойдутся, так все говорят о святом и божьем, о нечистой силе да о ведьмах. А мать этот разговор очень любит".
С такими мыслями Роман уснул крепким сном. И все ему снилось, будто он стоит рядом с Соломией, будто от нее пахнет мятой и бархатцами и раздается ее звонкий голосок.
IIІ
С того времени будто какая-то сила тянула Романа на улицу к девушкам. Как только, бывало, он услышит из своего сада Соломии голос, так и идет через сады и огороды на этот голосок. Роман стал поздно возвращаться домой, по утрам все засыпал, все опаздывал к работе в поле, а вечером, вернувшись с поля, делал дело вяло, неохотно. Старая мать заметила это и догадалась, что он ходит на улицу и гуляет до поздней ночи.
"Что это стало с моим Романом? — думала Зинька, хлопоча в хате. — Был хозяйственный парень, сам бросался к работе без напоминания, а теперь все почему-то будто упирается, все почему-то отлынивает от дела, а утром засыпает. Наверное, какая-то девушка нависла ему на глаза. Но какая? Какую же невестку приведет он мне в хату?"
Старая Зинька все-таки выспросила у дочери и узнала, что Роман ходит к Соломии Чечотовне. Она даже ужаснулась.
После жатвы как-то однажды она начала приставать к сыну.
— Ну что, Роман! Уже давненько я хотела тебя женить, а ты все тянешь да упираешься. Я уже стара стала: не в силах работать. Нужна мне помощь. Может, ты этой осенью женился бы, ведь и ты уже засиделся в парнях. Для всего есть свое время, а твое время скоро минет, потому что и ты уже немолодой! И я стара стала, может, и скоро умру, так и не придется мне увидеть твою жену.
Роман молчал, вперив глаза в землю. Он был немного стыдлив, и ему стало неловко.
— Думай, сынок, думай теперь, пока твоя головушка не седа, пока время твое не миновало, — отозвалась спустя немного Зинька.
— Я уже, мама, надумал.
— А к кому же ты думаешь старостов засылать? — спросила Зинька, и глаза у нее стали любопытными.
— К Чечотовой Соломии.
— К Соломии? — аж крикнула мать.
— Да к Соломии же! — сказал сын, не глядя матери в глаза.
— Ох, сынок! Засылай ты старостов к какой-нибудь другой.
— Если не к ней, то и ни к кому, — сказал сын и все смотрел в окно: он знал, что Соломия ей не придется по душе.
— Ой, подумай, сынок, сперва, да хорошенько подумай! Соломия — вертушка. Не хотелось бы мне такую вертушку брать в невестки.
— Почему же она, мама, вертушка? Она только проворная и живая.
— Ой, сынок! Из таких вертушек хороших хозяек не выходит, — сказала мать, и голос ее стал немного грустным.
— Да ведь я, мама, и люблю ее за то, что она проворная. Разве хорошо, когда девушка сидит, как пень, а ходит, как сонная. Такая и работу будет делать словно сонная.
— Да оно, видишь, так, но мне кажется, что Соломия из таких, что крутится, вертится и берега не держится. Она уж слишком проворна: не ходит, а бегает да шмыгает, как птица, не говорит, а трещит, визжит, аж отзвуки идут. Ох, сынок! Думай да хорошо думай, потому что на это один только раз.
Старая мать даже вздохнула, чистя картошку. Печаль мглой легла на синие Романовы глаза. Он поднял свои тихие глаза, взглянул на мать и вышел из хаты. Пала грусть и на материнские глаза. Она перестала чистить картошку, подняла глаза на образа и словно у Бога просила совета.
"Ох, кого же это он задумал брать? Кого он приведет в мою хату? Какую-то юлу, какую-то вертушку, звонкую, как колокол, крикуху, тарахтелку. А я люблю покой, чтобы в хате было тихо".
Вошла в хату Настуся и начала раздеваться. Она взглянула на мать; мать сидела такая задумчивая и грустная, что Настусе сразу бросился в глаза ее печальный вид, нахмуренные брови, густые ряды морщин на склоненном лбу.
"Ой, Боже мой милый! — думала старая Зинька. — Много невесток у меня, и все они как люди, а этот приведет в мой дом непоседливую, летучую невестку, словно лесную птицу впустит в мою хату, которая шмыгает по хате, бьется в окна, аж стекла звенят. И она будет жить в моей хате до конца моей жизни…"
— А! Цц! — проговорила Зинька громко, еще и цокнула губами.
"Как бы мне хотелось, чтобы мой Роман, сам тихий, как голубь, взял в мою хату невесточку, как сизую кукушку, тихую, покорную и работящую, чтобы она мне и в помощь стала, и меня слушалась, и ухаживала за мной на старости лет", — думала Зинька.
— А! Цц! — снова громко проговорила Зинька, не сдержав своей досады.
Дочь искоса взглянула на мать.
"Что это случилось с матерью? Что-то думает тайком такое, что аж громко цокает".
"Ой, Боже мой милый! Стать ли мне сыну поперек дороги или нет? Жаль и сына, жаль и себя… Надо людей поспрашивать, не злая ли, работящая ли Соломия. Не дай Господи, если еще будет сердитая, ленивая да злая: не люблю я этого ленивства, потому что сама от природы работящая! Жалко мне Романа. А он же у меня такой тихий и послушный, хоть в ухо вдевай!" — думала старая.
— А! Цц! Горе мне! — снова не удержалась старая и громко произнесла эти слова.
— Мама! Что это вы ахаете да цокаете? Вы о чем-то думаете? — спросила Настуся у матери.
— Да так, дочка! Не спрашивай, а то стара будешь. Я старая, вот у меня и мыслей много в голове.
"Ах, Боже мой! — подумала Зинька. — Не по душе мне эта Соломия. Надо людей о ней расспросить. Она служила у батюшки; нужно будет сбегать к нему да расспросить. Кто же лучше знает о ней, как не матушка".
В воскресенье после обеда Зинька вышла к молодицам посидеть да поговорить. Молодицы сидели на завалинке возле одной хаты длинным рядком, а некоторые уселись напротив них на траве, подогнув ноги. Зинька пошла к ним и примостилась на камне, который лежал у самого порога.
Хитро и мудро, издалека она завела разговор о Соломииным отце Филоне, а дальше будто так себе, невзначай, начала расспрашивать и о его дочери Соломии. Некоторые молодицы хвалили Соломию, другие бранили: одни говорили, что она работящая, другие утверждали, что она гулящая, очень любит крутиться с парнями и хохотать.
— Ой, Господи, какая она шаловливая! Еще с малых лет была такая! — говорила одна молодица. — Бывало, стираю сорочки у берега, а Соломия купается с детьми, да поймает жабу, возьмет в руку, поднимет вверх и гоняется за голыми детьми. А те, голехонькие, убегают аж на выгон. Бывало, в моей клунe с мальчишками все воробьев разоряет да через ров прыгает, не сказать бы девка.
— А как, бывало, пасет коней вместе с мальчишками, так сядет на коня да и гоняет на коне по полю, словно парубок. Никто бы не сказал, что это девушка! Мальчишка, да и только! — говорила другая молодица.
— А как соберется улица под моим огородом, так только ее и слышно: хохочет да поет, поет да дурит! Только ее и слышно! — говорила одна старая бабушка.
Зинька даже вздохнула, что Соломию больше бранили и осуждали, чем хвалили.
"Пусть уж Роман простит, а Соломию я не возьму к себе в хату невесткой, — думала Зинька, возвращаясь домой. — Ох, жаль мне сына!"
Зинька пришла домой. Роман стоял во дворе, опершись на плетень и вперив глаза в бездонное небо. Старая мать хлопотала в хате, принималась варить ужин. А сын все стоял на одном месте и смотрел вдаль, словно искал совета у синего неба.
"Ой, горюет мой Роман, горюет! — думала старая, выглядывая в окно.