Как выйдешь на улицу, тогда я тебе там скажу, а здесь не скажу, — проговорила Соломия.
Маруся начала брать ведра на коромысло. Она не успела нацепить на коромысло второе ведро, как Соломия проворно схватила Марусино ведро и вылила из него воду в колодец. Снова веселый хохот зазвенел под вербами.
— Соломия! Ты черт-те что делаешь: льешь воду в колодец, будто в колодце и без того воды мало, — сказала Маруся.
— А и правда, я лью воду в воду. Лучше полью сухой плетень: может, вырастет, — сказала Соломия и с этими словами схватила ведро, стоявшее возле колодца, и вылила воду на плетень, прямо к Роману; потом набрала воды из другого ведра полные пригоршни и плеснула на Романа. Роман подался за кусты. Соломия схватила ведро в руки, прибежала к плетню и начала брызгать водой на куст, где стоял Роман. Он спрятался дальше за калиной.
Девушки подняли хохот на всю улицу. Соломия, гибкая и проворная, как юла, бегала и крутилась возле колодца, схватила со сруба свое ведро с водой, снова побежала к плетню и брызгала на куст калины. Роман убежал дальше в кусты и там спрятался.
— Совсем сегодня с ума сошла! — кричала Маруся. — Если так, то и я не дам тебе набрать воды.
И Маруся схватила Соломиино ведро и вылила воду в колодец. Роман снова тихонько вышел из кустов, подошел к плетню и опять спокойно оперся о него, положив свою кудрявую голову на ладонь. Соломии показалось, будто из-за леса, из-за зеленого сада взошел полный, прекрасный месяц и взглянул на землю, взглянул прямо на нее и осыпал ее тихим, ясным светом; ей стало на душе радостно, весело. Она хохотала, шалела, шутила. Маруся во второй раз вытянула воду из колодца. Соломия снова бросилась к ведрам и хотела вылить воду в колодец; ее тонкие, длинные пальцы, узкие ладони вцепились пиявками в дужку. Маруся кинулась вырывать свое ведро из ее рук. Поднялись хохот, шум. Роман хохотал, стоя за плетнем.
К колодцу подошла молодица, уже немолодая и степенная. Она поздоровалась с девушками. Девушки замолчали и перестали хохотать. Они спокойно набрали воды в ведра и потихоньку пошли домой следом за молодицей.
Соломия утихла, но веселье птичкой играло у нее в душе. Ей хотелось бегать, играть, петь. Она еще раз оглянулась к колодцу. Роман все стоял под кустами, опершись на плетень, и смотрел на уходящих девушек. Соломии почему-то захотелось запеть песню про месяц-месяченько. Романово ясное высокое чело, Романовы светлые, тихие глаза почему-то навевали ей мысль о ясном месяце, о тихом вечере, о пении на улице. "Ой месяц-месяченько, и ты, ясная зоря!" — громко завела она песню и еще раз оглянулась на Романа. Девушки подхватили за Соломией и тоже запели. А Роман все стоял и издали любовался Соломией, пока она не скрылась где-то за вербами в узкой улице.
Он еще постоял немного, задумавшись и поглядывая на колодец, на разлитую и расплесканную воду вокруг колодца, и будто и теперь видел там Соломию. А ее черные глаза, белые зубки все будто сверкали перед его глазами; а веселый хохот все еще звучал в его ушах, словно где-то далеко в саду звенел серебряный колокольчик.
Роман вздохнул тяжело-тяжело, повернулся и пошел под вербами. Зазвонили к церкви. Гул колокола разнесся под вербами, пронизал густые ветви и лился в чистом воздухе. А Роману все слышалось, будто он слышит в этом дрожащем звоне веселый Соломии смех и хохот. Он вошел в чащу, в тень, и вперил глаза в зеленую траву, а перед ним в густых сумерках все будто сверкали огненные глаза, блестели белые зубки, как долго еще сверкают огненные пятна в закрытых глазах, когда взглянешь на заходящий полукруг солнца, закатывающегося за лес, красного, как жар.
"Как она меня причаровала! Как она притянула меня к себе этими глазами, этим своим смехом!" — думал Роман, возвращаясь к хате через огород, через сад.
В саду, в густой тени, он задумался и снова опустил глаза вниз, вперил их в зеленую траву. И снова в его глазах блеснули огненной молнией двое черных глаз, блеснули будто две ниточки белых сверкающих бус.
"Ой глаза, глаза! Не буду я теперь из-за вас спать ни днем, ни ночью", — подумал Роман, проходя через вишневый сад.
Мать вышла из хаты, стояла на пороге и взглянула на двор. Овечки и ягнята бродили по двору. Она искала глазами Романа, а его нигде не было видно.
— Что это случилось с Романом? Где-то мешкает, а овечек не загнал. Он же такой хозяйственный, дело делает без напоминания. А это… Где это он? Что это с ним сегодня случилось?.. Роман! Иди да загони овечек, потому что Насте некогда: нет воды в кадке. Она побежит к колодцу за водой, — сказала мать, увидев сына в саду.
Роман услышал материн голос и опомнился. Он неохотно поплелся во двор и начал загонять в хлев овечек, которые разбрелись по двору и хватали зеленый спорыш под плетнем. Но не овечки были у него на уме. Он загонял их в хлев, отделял ягнят от овечек, а его глаза побежали следом за Настей, той тропинкой, что вилась через огород к колодцу. Он знал, что Соломия снова придет к колодцу за водой, и его будто какая-то сила тянула к колодцу, между вербами, чтобы взглянуть на эти жгучие глаза, чтобы услышать этот звонкий голос.
"Ой, пойду я снова под вербы! Хоть еще раз взгляну на эти глаза, на эти брови! Она снова прибежит за водой. Диво, да и только! И смуглая лицом, и будто не очень уж красивая, а ее глаза будто жгут меня прямо в сердце!" — думал Роман, загоняя овец и ягнят.
И он снова тихой походкой пошел через сад и через огород, стал под вербами и взглянул на колодец. На дворе уже смеркалось.
Колодец был покрыт густой тенью. Везде было тихо. Ни одна душа уже не приходила к колодцу за водой, и колодец будто отдыхал от работы, затененный густыми нависшими ветвями старых верб. Роман долго стоял, опершись на плетень, и думу думал, где бы увидеться с Соломией и поговорить с ней наедине. Ходить на улицу он не любил, а когда и ходил, то гулял недолго. Спокойный и тихий по нраву, он не любил толпы, не любил крика, шума и парубоцких да девичьих песен.
"Я люблю ее… Где бы мне с ней увидеться, встретиться? Завтра я, может, увижу ее в церкви… Не пойду петь на хоры, стану в правом притворе на ступеньках, возле дверей. Оттуда я все-таки где-нибудь увижу ее. Хоть бы издали наглядеться на эти глазки!" — думал Роман, возвращаясь к хате через огород.
— Роман! Роман! А где ты? Иди уже ужинать, потому что мать сердится, что ты где-то задержался и не идешь в хату, — услышал Роман голос сестры.
Он поспешно пошел в хату, сел за стол ужинать. Но и ужин почему-то казался ему невкусным. Соломия не выходила у него из головы, будто здесь, в хате, вертелась-крутилась перед его глазами.
II
Встав раненько, Роман оделся в вышитую сорочку, в новый суконный синий жупан, подпоясался красным поясом, причесался, принарядился и пошел к церкви. Он стал возле правого притвора на ступеньках, откуда было видно всех людей, которые входили через ворота на церковный двор. Много приходило девушек, но среди них Соломии не было.
Роман постоял на ступеньках, а дальше не вытерпел и пошел вокруг церкви, обошел церковь и бросил глазами на большую толпу девушек, которые стояли возле колокольни, а некоторые сидели на траве под вишнями. Церковь в селе Терешки была старинная и маленькая. Люди не помещались в церкви, и все девушки и молодые молодицы стояли во дворе, возле дверей бабинца и у колокольни, или садились под липами, яблонями и вишнями и тихо разговаривали себе, как на улице.
Роман помаленьку прошел вокруг бабинца, взглянул на ряды девушек, окинул всех взглядом и увидел Соломию. Она стояла рядом с его сестрой Настей и с Марусей. Соломия нарядилась, как к венцу, в синий суконный жупан, подпоясалась широким красным поясом, украсилась цветами и всеми лентами, надела ожерелье с дукачами и крестами. На горячем солнце она вся аж сияла. Роман на минутку остановился и окинул ее глазами. Еще никогда она не казалась ему такой красивой. Ему хотелось стоять и смотреть на нее, смотреть без конца. Но долго стоять перед толпой девушек было неловко. Он вернулся и снова стал на ступеньках.
Еще не успели в церкви благословить людей, как девушки посыпались одна за другой рядком с церковного двора. Они на одно мгновение останавливались напротив дверей притвора, на ходу поворачивались к дверям, крестились, кланялись и бежали к воротам. Роман оглядывал каждую девушку.
Вскоре потом девушки начали бежать гуртом, как овечки из стада, словно убегали с церковного двора. Роман увидел между ними Соломию. Она шла быстро, словно бежала, на одно мгновение остановилась напротив дверей, перекрестилась, поклонилась и подняла глаза. Глаза упали на Романа. Роман тихо улыбнулся. У Соломии глаза стали веселыми. Она побежала к воротам, наряженная в цветы, в ленты, подпоясанная широким красным шерстяным поясом с длинными концами.
Роман увидел, как мелькнул в воротах ее красный пояс, увидел, как она обернулась назад у самых ворот и снова блеснула к нему глазами, крутанулась, побежала с пригорка и будто скрылась в толпе девушек.
Роман пошел вслед за ней, чтобы наглядеться на нее хоть издали. Но девушки шли так быстро, словно их кто-то подгонял сзади. Роман остался далеко позади и только следил глазами за широким красным поясом и будто ловил глазами концы красных лент на Соломииных плечах.
"Ой, быстра же и проворна, как вода на стремнине! Поймаю ли я тебя, проворная девушка, или, может, убежишь от меня, как быстрая весенняя вода в потоке, которую догоняешь глазами, да и глазами не догонишь", — думал Роман, возвращаясь домой.
Пока старая мать доплелась домой, проворная Настя уже разделась, сняла с головы ленты и цветы и спрятала в сундук. Пришел и Роман. Мать велела дочери подавать обед.
— Ну и болтливая же Соломия была сегодня в церкви! — отозвалась Настя, хлопоча у печи. — Встала возле меня и всю службу говорила со мной. Ей-богу, не дала мне и помолиться! Я едва два-три раза успела перекреститься. И все оглядывается, и крутится, и поворачивается то сюда, то туда: никак не устоит на одном месте.
— Вот хорошо! А ты бы, дочка, отошла от нее да стала где-нибудь в другом месте. Где же это видано разговаривать, когда служба божья идет, — наставляла старая Зинька.
— Интересно знать, о чем же это говорила тебе Соломия, — отозвался Роман, нарезая хлеб и складывая ломти в одну кучу посреди стола.
— Да все о тебе! Ты почему-то будто навяз у нее на языке, — сказала Настя, — все расспрашивает да расспрашивает о тебе.