I
После Петра, в субботу под вечер старая Зинька Мисанка хлопотала с дочерью Настей в своей хате. Настя, молодая девушка, домазывала припек, а ее мать все возилась, готовя ужин. Подпалив щепки в печи, она приставляла к огню чугунок, застелив влажный припек тряпкой, чтобы не поцарапать его горшками. Домазав припек, Настя обмакнула вехоть в глиняник с белой глиной и помаленьку выводила сверху на грубе, по карнизу, полосу узоров, нарисованных точно такими красными и синими звездочками и крестиками, какими вышивают рукава сорочек. Эти цветы Настя вырисовала вместе со своим братом Романом.
Вскоре в хату вошел Роман, высокий белокурый парень со светлыми глазами. Он принес большой пучок ласкавца, гвоздик и крокуса, который уже зацвел желто-оранжевыми растрепанными цветами.
— Ну что, сынок, нарвал ботвы свиньям? — спросила мать у сына.
— Нарвал, мама! А это я думаю украсить образа свежим ласкавцем и гвоздиками. Вот и крокус уже зацвел.
— Ну и укрась! — отозвалась мать, глядя на сына во все глаза. Она улыбнулась тому, что Роман, уже взрослый парень, берется за девичью работу.
Роман еще с малых лет очень любил украшать образа всякой зеленью и обвешивать их рушниками, любил делать большие кресты и венки из крокуса, васильков и ласкавца и развешивать их по стенам на колышках.
Роман немного отодвинул стол, стал на лавку и позатыкал свежий ласкавец и ветки крокуса за образа. По углам каждого образа он воткнул в зеленые листья по три желтые махровые гвоздики; потом обтер пыль с писанок, висевших под потолком на ниточках, и позатыкал в зелень вокруг образов круглые бумажные цветы, которые сделала Настя. Роман слез с лавки, отошел от стола и долго смотрел на свежую зелень ласкавца и на цветы.
— Ну что, мама, красиво я украсил образа? — спросил сын у матери.
Зинька поднялась, взглянула на образа и проговорила: "Красиво, сынок, красиво. Ты как-то умеешь сделать это дело как следует, лучше меня и Насти".
Зинька была уже совсем стара, ей было больше шестидесяти лет, но она была здоровая, крепкая и кряжистая баба. Оставшись вдовой, она сама вела хозяйство не хуже своего мужа, довела детей до ума, уже женила старших пятерых сыновей, отделила их, поставила каждому новую хату. Она и теперь сама управляла хозяйством, держала волов, засевала свое поле, держала корову и несколько овечек и так распоряжалась своим умом, что никто не сказал бы, будто в усадьбе хозяйничает не мужчина, а старая баба. Умная от природы, работящая, она всему давала лад: и в хате, и во дворе, всюду успевала — и у печи, и в загороде возле волов, и в поле. Сыновья были для Зиньки только помощниками да батраками, а она всем распоряжалась сама, всюду успевала повернуться и всему дать порядок. Бабу Зиньку все в селе уважали. На молодиц и баб Зинька имела большое влияние: ее чтили.
Настя стала на лежанку и начала белить грубу. Подводя карниз вверху, она немного задела узоры, нарисованные красной глиной. Роман следил за ее рукой.
— Настя! Води вехтем осторожнее, потому что если замажешь цветы, я тебе второй раз не буду наводить синькой и красной глиной, — сказал Роман сестре, сидя на лавке.
— Если немного замажу, так и поправишь, — отозвалась Настя.
Эти цветы вокруг карниза на грубе и на дымоходе начала рисовать Настя, но закончил их Роман. У него были и склонность, и охота к рисованию, и он сам вырисовал полосы из крестиков и звездочек и над дверями, и вокруг окон.
Настя привела грубу в порядок, подмазала лежанку, а потом налила в миску мителя, распустила косы и начала мыть голову. Роман сидел на лавке и любовался свежей зеленью и цветами за образами. Глаза его, поднятые вверх, стали тихими и ясными. Он и любовался зеленой травой и цветами, и вместе с тем ему на ум шла молитва, потому что он был очень богомольный, как и его мать. Когда он учился в школе, то пел на клиросе и никогда, даже летом, не пропускал ни одной службы божьей.
Роману, очевидно, нечего было делать в хате. Он тихонько, будто украдкой, вышел из хаты, даже не взяв в руки шляпы, — вероятно, чтобы мать не подумала, будто он идет во двор на какую-нибудь работу.
— А что, сынок, может, стадо уже идет? — спросила Зинька у сына.
— Может, уже идет… Пойду выгляну, — неохотно отозвался сын.
Но он пошел смотреть не на овец, а направился в сад, перешел через огород и тропинкой тихой походкой пошел к тому месту, которое было в дальнем углу огорода, в низине, засаженной вербами, заросшей дикими грушами и кустами калины. Напротив этого угла огорода, зеленого, заросшего и влажного, на улице за плетнем был срубленный колодец. Возле колодца стояли две дуплистые вербы. Под вечер к этому колодцу выходили молодицы и девушки за водой. Роман уже не раз и не два выходил в этот зеленый закуток огорода и выглядывал из-за плетня: он знал, когда молоденькая Соломия выходит к колодцу за водой.
Молодой парень продрался сквозь чащу, оперся о плетень и смотрел на колодец. Девушки начали подходить к колодцу одна за другой, набирали воду и, поздоровавшись с Романом, отходили. Некоторые заговаривали с ним, цепляли его; он отзывался им одним словом, да и то неохотно, и все ждал Соломию. Чернявая и проворная Соломия уже давно запала ему в глаза. Вскоре прибежала с ведрами и Соломия, высокая, тоненькая, стройная, с продолговатым смуглым лицом, с прекрасными, блестящими, немалыми черными глазами и высокими тонкими бровями. Глаза и брови у Соломии были такие черные, что оттеняли ее смуглое лицо, и само лицо казалось будто белее рядом с этими блестящими глазами и черными бровями.
От густого румянца на щеках весь ее вид будто пылал огнем. Что-то пылкое, горячее было разлито в ее глазах и на ее румяных щеках. На голове у Соломии краснели "коснички", какие теперь носят девушки. Коснички, перевитые пучками красной и синей шерсти и заполочи, обвивали ее черноволосую голову, словно венок. Эти красные коснички очень шли к ее смуглому лицу и темным глазам и прибавляли ей красоты, а выразительные глаза будто говорили, как живые.
Соломия прибежала к колодцу, увидела Романа, сказала "добрый вечер", в одно мгновение вытянула ведро воды и поставила на сруб. Она прильнула глазами к Роману. И на него словно упала молния. Схватила она в руки второе ведро. Ведро опускалось на коромысле в колодец, а Соломия подняла голову, во второй раз блеснула глазами на Романа и снова вперила глаза в колодец. Роман снова почувствовал, будто на него упала молния, и покраснел. Этот блеск горячих глаз будто осыпал его жаром. Соломия заметила, что на его щеках выступил легкий румянец.
Роман молчал. Он был тихого нрава, неговорливый и очень несмелый: никогда он не задевал ни одной девушки ни словами, ни шутками. Соломия была такая проворная и смелая, что никого не обходила своим языком.
— Роман, что ты там делаешь в вербах? — начала поддевать его Соломия.
— А что же я делаю? Стою да смотрю, — тихо отозвался Роман и как-то по-детски улыбнулся.
— На что же это ты смотришь? На колодец или на мои ведра?
— Смотрю и на колодец, и на ведра: смотрю, потому что глаза имею, — снова отозвался Роман и рассмеялся.
Соломии, очевидно, понравилось, что Роман высматривает ее из сада. Она уже не раз замечала его за плетнем, выходя к колодцу за водой, но еще наверняка не знала, кого это он выглядывает из-за кустов, хотя немного догадывалась, что он высматривает ее.
Тем временем к колодцу выбежали еще две девушки, Соломиины соседки и подруги. Они поставили ведра возле колодца и начали разговаривать с Соломией, забыв и о своих ведрах, и о своей домашней работе. Роману было неловко стоять возле плетня и смотреть на девушек. Он отошел от плетня и начал бродить под вербами и между кустами калины, раздвигал кусты черной смородины, будто искал спелые ягоды.
— Роман? Чего ты там ищешь в траве? Что ты там потерял? — снова крикнула ему Соломия.
— Ищу землянику!
— Роман! Может, ты собираешь зелье для чар? Вот интересно узнать, кого ты хочешь приворожить этим зельем, — поддевала парня Соломия.
— Разве я знахарь, чтобы кого-то чаровать зельем? — отозвался Роман. И с этими словами он бросил нарванную траву на землю, подошел к плетню и снова оперся локтем о хворост, положив свою светловолосую голову на ладонь. Он стал смелее.
— Роман! Почему ты никогда не выходишь к нам гулять на улицу? — спросила Соломия.
— Потому что не хочу. Я не люблю толпы, не люблю и гулять в толпе.
— А как же гулять не в толпе? — сказала Соломия и громко, дробно расхохоталась на всю улицу. Ее белые, мелкие и ровные зубы заблестели, как две ниточки белых бус. Роман загляделся на эти мелкие белые зубы, и ему почему-то захотелось, чтобы Соломия смеялась и хохотала долго, чтобы еще хоть раз блеснули эти зубки, ровные и белые.
— Может, ты сам и в хрещика играешь там под вербами? — шутила Соломия и все смеялась, аж заливалась.
— А почему же! Если иной раз захочется, так и бегаю в хрещика под вербами от угла огорода до угла, — сказал Роман, выставляя самого себя на смех, чтобы смешить Соломию: ему хотелось, чтобы она хохотала и сверкала зубами и глазами.
— Бегаешь под плетнем от угла до угла? Ха-ха-ха! Я и не знала, что парни играют в такого хрещика, — смеялась Соломия, и отзвуки ее серебристого смеха даже эхом шли под вербами.
Роман слушал этот веселый смех, словно веселую песню; он и сам тихо засмеялся. Соломии веселый смех будто дразнил его и веселил.
Одна девушка, Маруся, вспомнила о своих ведрах. Она набрала воды из колодца и поставила ведра на сруб. Третья девушка тоже бросилась брать воду и поставила ведра возле колодца. Однако все девушки и не думали идти домой. Ведра стояли, и девушки стояли возле колодца с коромыслами в руках. Роман не отошел от плетня и все смотрел на девушек. Каждой девушке хотелось поговорить и с Романом, и с подругами.
— Но чего же это мы стоим да баклуши бьем? — отозвалась Маруся. — Меня мать ждет: у нас же в кадке нет ни капельки воды.
— Да постой немного! Мать подождет, а мы поговорим, — отозвалась Соломия.
— Ой, боюсь, чтобы мать не сердилась. Если бы на меня из-за плетня смотрели черные глаза, да еще под черными бровями, я бы еще немного постояла, — сказала Маруся, взглянув на Романа искоса и улыбнувшись.
— Вот какая капризная! — отозвался Роман. — Может, и тебе, Соломия, хочется, чтобы и на тебя из-за плетня смотрели черные глаза, да еще под черными бровями? — осмелился сказать Роман.
— Мне? Не скажу! Пусть помучаетесь.