— Уже и теперь взбунтовалась, почуяла волю…"
— Что это ты стала такая капризная! Что это с тобой такое случилось? — говорила и сокрушалась Навроцкая.
Маня молчала и держала в руках "Нану". Выбираясь из кустов, она не удержалась и все-таки прихватила книгу, валявшуюся на траве.
— Дай сюда книгу! — сказала мать.
— Дайте мне сначала дочитать. Такая хорошая и интересная книга, — сказала Маня. — Вы мне даете такие книги, что я только зеваю над ними, а иной раз и дремлю, потому что они навевают сон. А Саня читает такие хорошие и интересные книги! Сане можно. А почему же мне нельзя? И Надя читает книги, какие захочет. Разве я маленькая?
Навроцкая вырвала книгу из рук Мани, заперла ее в столике и начала наставлять Маню, читать ей мораль, сердилась, визжала. Маня тоже не уступала. Тут за перегородкой кто-то заговорил. Навроцкая замолчала: был слышен голос Фесенко. Маня засмеялась.
— Причешись! Пойдем в комнату! Фесенко пришел, — тихонько говорила Навроцкая и бросилась к Мане, чтобы кое-что поправить на ней.
Они вошли в гостиную. Фесенко, свежий, принаряженный, подскочил к Мане и подал ей букет резеды: в середине букета торчали нарциссы.
— А видите, я все-таки достал нарциссы для вас. Обещал и достал, — сказал Фесенко Мане, подавая ей букет. Навроцкая и Маня от удивления вытаращили глаза на нарциссы. Маня едва удержалась, чтобы не поцеловать эти нарциссы.
— Спасибо вам! — сказала она и понюхала букет. Сухие нарциссы зашелестели, коснувшись ее носа. Она потрогала их пальцами.
— Где вы достали нарциссы летом? — спросила у Фесенко Навроцкая.
— Где достал, там достал, а свое слово сдержал, — сказал Фесенко.
— Это нарциссы не настоящие, а сделанные, — несмело отозвалась Маня.
"Как и моя любовь к тебе ненастоящая", — подумал Фесенко и тотчас попросил у отца и матери руки Мани.
У Мани даже голова закружилась. Она чуть не упала на диван. Фесенко прежде всего обратился к Навроцкой, потому что знал: она держит его сторону.
"Что-то немного быстро он сватается; как-то не очень это подходит к этикету. Но жених — как картинка… Немного поспешное его сватовство. Но ведь Маня его любит. Нужно давать согласие", — подумала Навроцкая.
— Я с дорогой душой соглашусь, если Маня согласится, — сказала Навроцкая и чуть не облизнулась.
— А вы, Харитон Кириллович? — спросил Фесенко у Навроцкого и смотрел на него глазами, как кот на мышь.
— Я, гм… угу… да, — мямлил Навроцкий, а потом проговорил: — если Маня захочет. По мне, пусть будет так, как Маня желает.
Маня слушала все будто сквозь сон.
— А вы, Мария Харитоновна, одарите ли меня счастьем? — спросил у Мани Фесенко.
— Если мама и папа хотят, то и я соглашаюсь, — едва проговорила Маня сквозь слезы.
"Слава богу! Теперь двадцать пять тысяч мои! А уж я до тех пор не пойду к венцу, пока старая не даст векселя мне в руки… Перед венцом так прямо и скажу, что не пойду венчаться, пока старая не даст векселя. Старая скупа. С ней опасно церемониться", — думал Фесенко.
"Ну, Харитон Кириллович! Теперь берегись! Имеешь двух зятьев, как двух духов возле себя: один "одесную", другой "ошую"; один светлый, другой темный! Как я тогда буду носить свою маску? Вот так! Ого! Гм. Разве уж жена научит…" — думал Навроцкий и положил руку на стол, а его толстый палец принялся сильно барабанить по столу. Жена взглянула на этот палец: она догадалась, что сватовство Фесенко пришлось старику не по душе, и нахмурила брови.
"Барабани, барабани, а все равно будет по-моему, потому что сватают мою Манюсю, а не твою Саньку", — подумала Раиса Михайловна.
— Какой я теперь счастливый! Какой счастливый! — патетически крикнул Фесенко и, ударив себя ладонью в грудь прямо против сердца, поднял здоровые глаза вверх, взглянул на потолок, закатил глаза под лоб, а потом отчего-то вытаращил жадные глаза на Навроцкого, будто говорил: знай, мол, какой я теперь счастливый.
Навроцкий только смотрел на Фесенко своими тихими, спокойными глазами и словно говорил: иди ты к черту со своим счастьем; мне все равно до твоего счастья.
— Надеюсь, что и моя Маня будет счастлива с вами, — сказала Навроцкая.
— Ради счастья Марии Харитоновны я и недоедать буду, и недосыпать; буду работать до кровавого пота, лишь бы вы, Мария Харитоновна, были счастливы! — выкрикивал Фесенко, положив обе ладони на широкую грудь.
— Какой же день назначите вы для нашей свадьбы? — спросил Фесенко, ласково поглядывая на Навроцкую, потому что ему очень хотелось хоть сейчас встать под венец, чтобы поскорее забрать Манины деньги. Навроцкая немного удивилась. Ей было странно, что Фесенко так быстро заговорил о свадьбе. Она задумалась.
"Ни с того ни с сего, а он уже и о свадьбе… Немного необычно, не по-аристократически…" — подумала она и повернулась к Навроцкому.
— Я… я… не знаю. Как ты советуешь, Харитон Кириллович? — спросила она у мужа.
Харитон Кириллович перевел с Фесенко на нее свои тихие глаза. На его лице было такое выражение, как на белом листе бумаги.
— Гм… Угу… Гм… — промычал Навроцкий. — По мне… Как хочешь, так и делай: исполняй свою волю. По мне, справляй хоть две свадьбы сразу.
Навроцкую взяла злость.
"Комашко сватал Саню, так он, как ошпаренный, вскочил с места и чуть не запел у моря, а теперь только глаза вытаращил, будто не его дочь сватают. Эх! — подумала Навроцкая. — Не рад такому чудесному жениху".
— Мне кажется, что к свадьбе придется довольно долго готовиться: знаете… я не думаю венчать свою дочь тяп-ляп, впопыхах, как теперь венчаются эти стриженые барышни: видите ли… этикет… — сказала Навроцкая с важным видом.
"Черт бы тебя побрал с твоим этикетом! Как бы из-за твоего этикета не ускользнули от меня двадцать пять тысяч… Надо хорошенько крутить перед этой бабой!" — подумал Фесенко.
— Так оно, так, Раиса Михайловна! Ваша святая правда! Этикет прежде всего… этикет — дело серьезное, — громко сказал Фесенко.
— Да и я так думаю, — отозвался отец.
— Я и сам так думаю… Эти… эти стриженые все венчаются поспешным венчанием: в чем стоят, в том и венчаются, — отозвался Фесенко и опустил глаза вниз, будто, господи, как ему стало стыдно.
Маня, услышав, что уже говорят о ее свадьбе, начала плакать, наверно, от радости. Слезы лились по ее щекам, как льются слезы у нервных избалованных детей: ей взбрело в голову, чтобы свадьба была сейчас, прямо сейчас, в тот же день, а мама говорит о каком-то ненужном этикете. Маня вынула платочек и прижала к глазам. Мать увидела, вскочила с места, подбежала к ней, обняла ее голову и прижала к своей груди. Фесенко тоже вскочил, подбежал к Мане и начал ее успокаивать.
А отец сидел, даже глазом не моргал и равнодушно смотрел на эту будто театральную сцену. Все они почему-то казались ему куклами, сгруппированными, как на сцене, совсем по-театральному.
— Маня! Моя дорогая Маня! Чего же ты плачешь? — успокаивала мать свою изнеженную дочь. — Не плачь, милая!
"Я тебе дам варенья", — хотела сказать Навроцкая, но спохватилась.
— Маня! Пойди с женихом к морю да прогуляйся. Харитон Кириллович! Оденься-ка и сходи с ними на прогулку.
Харитон Кириллович сидел, смотрел и даже глазом не моргнул, будто это к нему не относилось и не от него зависело, а от кого-то другого. Жена искоса взглянула на него и поняла, что он и с места не сдвинется. Она пошла в комнату, оделась, вынесла и Мане шляпку с зонтиком и повела Маню и Фесенко на прогулку на свежий воздух, как маленьких детей: она все-таки немного боялась пускать одну Маню с Фесенко к свободному морю.
XV
Навроцкие с Большого Фонтана вернулись в Кишинев. Раиса Михайловна, напившись утром чаю, сидела в своей просторной, но низкой гостиной и думу думала, склонив голову и сложив руки. Казалось, будто она задумалась над каким-то мировым вопросом. Скупая Навроцкая все позакрывала и позатуляла в своей гостиной от солнца, от мух, пауков и… от гостей. Мебель была накрыта белыми покрывалами. Чтобы гости не испортили стол перед диваном горячими стаканами, Навроцкая застелила его жирардовской желтой скатертью; поверх нее застелила стол дорогим ковром с роскошными цветами; чтобы не испачкался и тот ковер, она набросила на него тонкую дорогую прозрачную плетеную скатерку, а чтобы и та скатерка не испачкалась, подложила под лампу, под пепельницу, под коробочку со спичками маленькие белые салфеточки. Такие салфеточки лежали наготове, разбросанные по столу, для мисочек с вареньем для гостей. Этот замотанный в покрывала стол гости называли дорогим жертвенником для убогих жертв… Все стены в комнатах были увешаны картинами Маниной работы. Картины стояли даже по всем углам на столиках. Золоченые рамы, канделябры на стенах, большие зеркала были укутаны от мух в тонкий муслин. В гостиной сидела не укутанная покрывалами только сама Навроцкая. Окна были завешены от солнца белыми, как снег, шторами. Через шторы в гостиную лился белый свет, точно словно от снега зимой. В гостиной было бело, чисто, но мертво, будто на тех планетах, где уже погасло тепло, где уже только чистый, белый снег покрыл всю навеки умершую жизнь. В гостиную вышел старый Навроцкий с сигарой в руках, в старом засаленном халате, в туфлях. Туфли шлепали по полу и заворачивали чистые коврики-дорожки.
— Харитон Кириллович! Прежде всего — не заворачивай ковры туфлями… Вот оглянись-ка! — сказала Навроцкая.
— Да! А потом… что? — спросил старик.
— Харитон Кириллович! Сядь, поговорим. Пора готовиться к Саниному венчанию, — сказала Раиса Михайловна.
Навроцкий приготовился устроиться в кресле. Навроцкая крикнула на него.
— Не садись! Испачкаешь чистое покрытие. Смотри! Вон твой халат сзади протерся и залоснился. Возьми со спинки кресла плетеную салфеточку и подложи под себя.
Навроцкий молча снял салфеточку, постелил ее на кресле и, как только начал устраиваться в кресле, скомкал и сдвинул ее в самый угол.
— Да как же ты садишься? Ты ведь сдвинул салфетку! Расстели как следует! Ты вредишь на каждом шагу, — говорила Навроцкая.
Навроцкий оглянулся назад и немного подсунул под себя скомканную салфетку.
— Гм… эта мебель, видно, поставлена для того, чтобы на нее не садиться, а только смотреть, — проворчал он себе под нос.
— Как будем справлять Санину свадьбу? — спросила у него Навроцкая.
— Да как-нибудь. Гм… Как же ее справлять? — отозвался Навроцкий. — По мне, лишь бы обвенчать молодых.
— Как это как-нибудь справить свадьбу? Нужно прежде посоветоваться, нужно же составить программу, что ли.